Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)
На следующий день, ближе к полудню у крыльца стоял закрытый экипаж. Уходящая зима не баловала теплой погодой, но утро выдалось ясным, свет, отражаясь от наста, слепил глаза. В таком освещении Москва выглядела обманчиво строгой.
В передней я застегивал перчатку, вполуха слушая приглушенные голоса за дверью. Визит к Ростопчину не вызывал энтузиазма. Страха я не испытывал — во всяком случае, в привычном его смысле. Но нервишки шалили, да, этого не отнять.
Фигнер вошел без стука.
— Мы готовы, — доложил он. — Поедем кружным путем. Обратную дорогу выберем по обстоятельствам.
— Сколько наших?
— Двое впереди, пара в арьергарде. Возле графского дома лишнюю охрану показывать не будем.
— Разумно.
В принципе, логично, избыток вооруженных людей у подъезда Ростопчина выглядел бы открытым вызовом, либо как признанием собственного мандража. Ни то, ни другое в мои планы не входило.
Давыдов, стоя у окна, буравил сугробы подозрительным взглядом. Кожаная перчатка никак не поддавалась, и он с остервенением его мучил.
— Пора трогаться, — бросил я.
— Знаю, — буркнул Денис. — Оттого и злюсь.
— На меня?
— На ситуацию. Не нравится мне граф.
Я не сдержал усмешки.
— По-вашему, у графа так уж опасно?
— У него опасно по-особенному. Поговорить могут так, что к вечеру вся Москва будет обсуждать признания, которых вы никогда не делали.
А об этом я не подумал. Ведь Ростопчин обставил приглашение в Английском клубе вежливо, еще и при свидетелях.
Я взял трость. Нога вела себя прилично, если не перегружать. Несмотря на бессонную ночь, в голове воцарилась ясность. Даже несмотря на то, что Элен, императрица, Лодыгин, Татьяна, Ростопчин — все участники этой партии плотно обступили меня со всех сторон.
Тишину коридора нарушил негромкий перезвон ключей, появилась Татьяна. Темная шаль на плечах, уверенные движения и отсутствие суеты в движениях. Она вполне могла проследовать мимо, однако на этот раз замедлила шаг и остановилась.
— Григорий Пантелеевич.
Я обернулся.
— Татьяна Лукьяновна?
Она скользнула взглядом по мне, затем по моим спутникам.
— Вы направляетесь к графу Ростопчину?
Она-то откуда знает? Я покосился на Фигнера с Давыдовым. Судя по смущенно отведенным глазам Давыдова, это он проболтался. Вот же ж… а еще партизан.
Я посмотрел на Татьяну.
— Именно так.
— Простите мою дерзость, если слова придутся не к месту.
— Слушаю вас.
Ключи в ее руке звякнули, но она тут же сжала их в кулаке.
— Будьте осторожны с Ростопчиными.
Давыдов перестал терзать перчатку. Фигнер медленно поднял голову. Татьяна говорила буднично, эта интонация заставляла вникать в каждое слово.
— В Москве их дом в чести, — продолжала она. — К ним тянутся, их мнение ловят на лету. Но есть такие места, где гостя принимают слишком радушно лишь для того, чтобы он незаметно стал инструментом.
Я сузил глаза. Не припомню, чтобы она сама давала советы. Такое впервые. Волнуется?
Чуть переведя дыхание, она добавила:
— После таких визитов город наполняют те сплетни, что нужны Ростопчину.
Интересно. Так рассуждает дочь серьезного коммерсанта, с малых лет усвоившая, как оброненное за обедом слово обваливает цены, крушит репутации приказчиков или расстраивает выгодные сделки. В салонах это называли «общественным мнением». В купеческой среде знали истинную цену вопроса, ведь неверный пересказ равен потере доверия и закрытым дверям.
— Ваш отец придерживается того же мнения? — поинтересовался я.
— Отец — человек опытный. Да и я успела насмотреться.
— Значит, доверия к графу у вас нет?
Она помедлила с ответом.
— Я не вправе судить такого человека. Но в Москве хватает тех, кому не нужно лгать, чтобы вывернуть дело в свою пользу.
Давыдов одобрительно хмыкнул. Татьяна даже не повела бровью — она обращалась лично ко мне. И я вдруг кожей почувствовал это «мне». После вчерашнего вброса Элен имя Татьяны Лукьяновны зацвело особыми красками. Элен метко попала в точку, которую я сам старательно обходил вниманием.
Женитьба на Татьяне. Безумие? Безусловно. Оскорбительно для нее? Не думаю. И все же теперь, глядя на нее, я не мог просто отмахнуться от этой мысли.
Я видел перед собой тяжелую шаль на плечах, выбившийся темный локон у виска. Она стояла перед нами, не повышая голоса и не претендуя на лидерство, при этом не отступая ни на шаг.
Я задержал взгляд дольше, чем предписывал этикет. Татьяна это заметила. По ее лицу прошла едва заметная тень, кажется, краска прильнула к щекам. Она опустила глаза к ключам, поправила рукав и еще сильнее выпрямилась. Эта подчеркнутая неподвижность выдавала ее с головой. Ей есть что скрывать.
Я отвел взгляд скорее из чувства самосохранения, чем из вежливости. Давыдов внезапно проявил живейший интерес к застежке своего ремня. Фигнер остался невозмутимым.
— Благодарю за предостережение, — произнес я. — Я приму это к сведению.
Татьяна снова посмотрела мне в глаза. Сдержанность к ней вернулась, но я больше ей не верил.
— Прошу вас, будьте предельно осторожны.
— Постараюсь.
Она едва заметно нахмурилась.
— Григорий Пантелеевич. В делах с Ростопчиным случай — плохой союзник.
Это было сказано с такой убежденностью, что Давыдов не выдержал и фыркнул:
— Вот это наш масштаб!
Татьяна, кажется, осознала, что переступила грань, но отступать не стала.
— Простите мою резкость.
— Я благодарен за заботу обо мне.
На мгновение ее взгляд потеплел.
— В таком случае жду вас на ужин. Сегодня батюшка затеял что-то необычное.
Я улыбнулся
— Вашему дому и так с лихвой досталось хлопот из-за моего присутствия, — заметил я.
Татьяна ответила на улыбку.
— Это приятные хлопоты.
Таким непринужденным разговором она закончила и ушла. Девушка распорядилась насчет теплой воды для матери, велела не загромождать переднюю. Голос вновь обрел хозяйский интонации, дом поглотил ее обратно.
Давыдов дождался, пока она скроется на лестнице, и только тогда подал голос:
— Григорий Пантелеевич.
— Да.
— Ехать пора.
Я поправил шляпу, перехватил трость поудобнее и направился к карете. Лошади переминались с ноги на ногу, выдувая густые клубы пара. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить экипаж. Фигнер помог мне подняться в карету.
Давыдов придержал дверцу.
— У графа больше слушайте. Говорить будете потом.
— Слушаюсь.
Я скрыл иронию в голосе.
— Ни на что не соглашайтесь. Даже если предложат сущий пустяк.
Я промолчал.
Дверца захлопнулась. Экипаж тронулся, и знакомые очертания двора поплыли мимо.
Дорога к особняку Ростопчина прошла в напряженном молчании. Фигнер глазел на улицу, отмечая каждый поворот. Давыдов остался снаружи. В карете без его ворчания было пусто. Странная штука: когда Денис рядом, кажется, что шума слишком много, но стоит ему исчезнуть — и плотность воздуха будто падает.
Предупреждение Татьяны было своевременным. А с учетом того, что она никогда сама не напрашивалась давать советы — это еще больше привлекало внимание. Образ девушки не желал растворяться. А ведь для купеческой дочери ее заявление было актом неслыханной смелости. Она вышла к трем мужчинам и сказала то, что считала важным, не заботясь о приличиях. Я поймал себя на том, что анализирую не только ее слова, и разозлился.
Экипаж плавно остановился у подъезда. Особняк Ростопчина был каким-то практичным что ли. К моему удивлению, здесь был порядок, чистый подъезд, вышколенные слуги, даже суеты никакой не было. Богатство не выпячивали — оно просто присутствовало, как привычка к власти.
Я вышел из кареты.
Давыдов возник у дверцы, как из-под земли.
— Остаюсь у крыльца. В дом полезу только в крайнем случае.
— Надеюсь, обойдемся без осады.
Он что-то ядреное буркнул и отошел. Фигнер довел меня до передней, где его приняли с подчеркнутой учтивостью. Выбрав позицию, с которой просматривалась лестница и вход, он замер, превратившись в элемент декора. Слуги предпочли этого не заметить.