Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)
Взяв бокал, я слегка пригубил вино.
Элен опустила взгляд на свои перчатки, на ее губах промелькнула слабая печальная улыбка.
Поданная лакеем стерляжья уха окутала нас ароматным паром. Клубная кухня держала марку, расстегаи вызывали обильное слюноотделение, а французские соусы источали благородный аромат трав.
Элен не спешила приступать к еде.
— Я боялась, вы не приедете, — произнесла она тихо.
— Вы выбрали такое место, что… — я хмыкнул.
Лакей отошел. За стеной снова вспыхнул и погас чей-то смех.
— Как ваш дом в Петербурге? — спросил я, пытаясь нащупать безопасную почву.
Элен помедлила, пробуя уху.
— Почти готов. Нашлась артель, которая решилась на стройку зимой. Стены второго этажа еще не везде просохли, крыша почти готова. Впрочем, стройка — это процесс вечного «почти».
— После пожара даже такое «почти» сродни триумфу.
— Триумф будет, когда я смогу войти в залу и не вспоминать о пожаре.
Свет свечей мягко ложился на ее лицо. Элен выглядела прекрасно, правда в уголках глаз затаилась тень.
— Как ваше здоровье? — прямо спросил я.
Она подняла глаза.
— Лучше. Дышать стало легче, и сон вернулся. А вы?
— Да что со мной станет…
— Григорий Пантелеевич… — в ее голосе прозвучал тихий укор. Она слишком хорошо знала меня.
— Нога чешется, — со смешком признался я. — К вечеру рана тянет. Лекари светятся оптимизмом.
Элен улыбнулась по-настоящему тепло.
— Наконец-то я слышу правду.
Я прищурился, укоряя ее за то, что она «подозревала» меня во лжи.
— Я рада, что вы живы.
Эта простая фраза обезоружила, внутри меня что-то сместилось.
— Я тоже, — ответил я наконец. — По большей части.
Ее смех снял напряжение.
— Вы неисправимы.
Разговор потек спокойнее. Мы обсуждали петербургскую сырость, московские ухабы, калечащие экипажи, дом Якунчикова. Французское блюдо сменило уху; соус оказался деликатным, без кислинки. Я отметил это машинально, и Элен уловила мою реакцию.
— Вам по вкусу?
— Кухня здесь отменная.
— Мне хотелось, чтобы этот вечер был таким же.
— В самом сердце Москвы?
Она улыбнулась.
Такое ощущение, что она выбрала клуб для того, чтобы этикет и посторонние люди создавали необходимый буфер.
Я заметил, как ее пальцы на сжали салфетку. Элен нервничает? Жест был почти незаметным для окружающих, но я заметил. И это неожиданно меня тронуло. Она не была монолитом, она просто виртуозно выбирала, где обнажить слабость.
— Вы устали, — сказал я.
— День не был тяжелым.
— Я не о дне.
Элен замолчала, пригубила вино и поставила бокал на стол.
— Устала, — отозвалась она. — Но сегодня мне было важно увидеть вас.
Кровь прилила к лицу из-за этой обезоруживающей прямоты. Я понимал, что у Элен простые слова всегда имеют двойное дно, но в этот миг мне отчаянно хотелось ей поверить.
— Вы меня увидели.
— Да.
— И каков вердикт?
— Вы стали жестче, Григорий.
Я нахмурился
— Не замечал за собой такого.
Мы замолчали. Разговор подошел к той черте, за которой начиналась истинная цель встречи. Элен медлила, будто давая нам обоим еще несколько минут передышки перед прыжком в холодную воду.
Элен никогда не была «безопасной», но рядом с ней жизнь обретала иную плотность и даже вкус. Она умела быть близко, не нарушая границ, и заботиться, не произнося лишних слов. И я, этот старый циник в молодом теле, снова попадался на ее удочку.
Лакей сменил тарелки. Я поставил бокал и приготовился слушать.
Элен не спешила. Она могла бы выложить карты сразу, едва коснувшись кресла, или черкнуть всё в записке. Однако в письме я бы успел переварить новость в одиночестве, разобрать ее на части. Элен же не могла доверить это бумаге, либо ей нужен был мой отклик. Да нет, чушь, я напридумываю себе того, чего нет.
Еще несколько минут беседа крутилась вокруг московских сплетен, которые здесь плодилось с избытком. Мы коснулись «Авроры», ставшей городской легендой еще до того, как ее разглядели толком. Элен говорила спокойно.
— О вас в Москве шепчутся, — произнесла она, наконец отставив приборы.
— И ради этого вы вытащили меня в клуб? Сообщить, что люди любят чесать языками?
— Я позвала вас, потому что досужие разговоры начали превращаться в планы.
— Чьи именно?
Взгляд Элен стал жестким.
— Вас собираются женить, Григорий Пантелеевич.
Заявление застало меня с бокалом у губ. Худший момент для судьбоносных новостей, вино попало не в то горло. Пришлось спасаться салфеткой, восстанавливая дыхание и пытаясь сохранить остатки достоинства, пока Элен с невинным видом наблюдала за моим конфузом. На весь зал я, слава Богу, не раскашлялся, но моей слабости ей хватило вполне.
— Простите, — она явно пыталась скрыть улыбку. — Не думала, что известие вызовет такой интерес.
— Рад, что смог вас развлечь.
— Это не развлечение, скорее облегчение. Приятно знать, что вы еще способны удивляться.
Я медленно опустил салфетку, возвращая себе самообладание.
— И кто же автор столь «интересной» идеи?
— Вдовствующая императрица.
Перед глазами возник Петергоф. Чем я ей не угодил? Вроде нормально же все было. Или это опять «отголоски» ее реакции на «Древо»?
— Любопытно, — резюмировал я. — Покушения, похищения, а теперь — женитьба. Творческий потенциал двора растет на глазах.
— Это не повод для иронии, Григорий.
Элен подалась вперед, рпошептав:
— Это преподнесут как высшую милость. Молодой барон, растущее влияние, сильные покровители… Вам нужно положение в обществе и приличный дом. Так это будет звучать официально.
— А между строк?
— А между строк — жена станет вашим персональным надзирателем.
Твою ж… Серьезно? Мало у меня нянек? Фигнер, Толстой с Воронцовым. Екатерина с матерью прямо выказывали свое покровительство. Куда еще? С ума сошли!
Такое ощущение, будто супруга в таком раскладе будет инструментом контроля. Она будет фильтром, через который пройдут все визиты, письма и разговоры. Но не проще Варвару переманить? Или она все же — моя по духу? Наверное, да. Ее не смогли «переманить», даже с учетом ее мужа.
Я так понимаю, что правильная жена способна снимать тонкую стружку сведений, даже не вникая в суть государственных тайн. Мария Федоровна не тратила бы свою «заботу» просто так. Что-то мне не нравится вся эта возня. Чушь же!
— И что? Уже и кандидатуру подобрали? — спросил я раздраженно.
— Точного имени нет, но круг очерчен. Первый вариант — обедневший, но древний род. Вам купят родословную, им — ваши капиталы и энергию. Второй вариант неприятнее: кто-то из ближнего круга императрицы. Преданная фрейлина с целым выводком родственников, повязанных обязательствами перед двором.
— Маленький филиал Гатчины прямо у меня в спальне? Очаровательно.
— Можно выразиться и так. Третий путь — дочь высокопоставленного чиновника или генерала. Брак, который сделает вас «своим» и предсказуемым. Вас боятся, Григорий, потому что вы слишком независимы. Вас хотят привязать к коновязи.
Элен говорила без злорадства, что еще больше напрягало. Она просто выкладывала передо мной схему.
— Есть еще московский след, — добавила она. — Семья, тесно связанная с патриотическими кругами. Через такой союз вас можно было бы мягко впустить в окружение Ростопчина.
Соседний зал по-прежнему жил своей праздной жизнью, а здесь, за нашим столом, мою судьбу уже расписывали по пунктам, будто ведомость в мастерской. И всё это на пороге войны, когда каждая секунда должна идти в дело.
— Вы можете нанести упреждающий удар, — вдруг произнесла Элен.
— И каким же образом?
— Жениться по собственному выбору. Опередить их.
О как. Элен в качестве жены?
— И на ком же, по-вашему?
Она молчала пару секунд.
— На Татьяне Лукьяновне, например.
Она сегодня в ударе просто. Даже не припомню когда последний раз удивлялся так много раз.