Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

И почему Татьяна? Я вспомнил тот день, когда Элен с Татьяной встретились. Крыльцо якунчиковского дома, вежливость купеческой дочери, ее тихая забота о людях и взгляды, которыми они ос Элен обменялись.
— Вы шутите? — я постарался, чтобы голос звучал безэмоционально.
— Ничуть. Блестящая партия. Солидное состояние отца, ум, воспитание. И, насколько я могу судить, она к вам далеко не так равнодушна, как пытается казаться.
  
Чего? Татьяна? Не равнодушна? Ох уж эти женщины, везде видят то, что им хочется.
— Вы разглядели всё это за пять минут во дворе?
— Этого хватило с лихвой.
В ее тоне проскользнуло нечто новое. Ревность? Но это не была слезливая ревность. Элен сама подтолкнула меня к другой женщине, наблюдая за моей реакцией так, словно проводила химический опыт. Она не предлагала себя и эта отстраненность задела меня. Я понимаю, что нормальная девушка и не будет напрашиваться замуж, но все же — так преподносить отстраненно… Бесит!
— То есть вы всерьез советуете мне этот союз?
— Я лишь говорю, что это был бы понятный выход для вашего будущего… возможно, даже для сердца.
— Вы удивительная женщина, Элен. Пригласить на ужин, огорошить известием о женитьбе и тут же предложить кандидатуру невесты.
— Я никого не выбираю за вас. Если бы выбор стоял за мной, тон этого разговора был бы иным.
Она осеклась. Лакей, подошедший сменить тарелки, почуял напряжение и отступил с осторожностью. Я коснулся трости — саламандра помогла сосредоточиться.
— И каков бы был этот разговор? — спросил я вполголоса.
Элен не успела ответить. В этот момент к столу подошел какой-то человек.
Я повернул голову. Ростопчин.
Граф появился внезапно. Простой, одетый со вкусом, без излишеств, выглядел как обычный завсегдатай клуба, решивший поприветствовать знакомых. Я поднялся. Ростопчин отвесил поклон Элен, затем протянул мне руку. Хватка у него оказалась крепкой.
— Барон, рад случаю встретить вас здесь.
— Граф, — я ответил на рукопожатие. — Не ожидал увидеть вас.
— В этих стенах трудно остаться незамеченным. Но я не смею прерывать вашу трапезу.
Элен хранила молчание, но я чувствовал, как она подобралась. Фигнер за дальним столом превратился в натянутую струну. Если его заметили люди Ростопчина, обстановка снаружи скоро станет серьезнее.
Граф не стал тянуть время:
— Я давно искал возможности побеседовать с вами. Если ваши дела позволят, буду искренне рад видеть вас завтра у себя после полудня. Никаких приемов — просто разговор.
Я говорил, что не припомню, когда в последний раз столько удивлялся? Кажется, говорил. Да что происходит?
От таких приглашений инстинктивно хочется проверить, на месте ли часы. Отказаться, впрочем, нельзя — это выглядело бы либо трусостью, либо прямым оскорблением. К тому же я и сам хотел бы понять, что скрывается за маской этого человека.
— Благодарю за приглашение, граф. Буду в назначенное время.
— Прекрасно.
Еще один поклон Элен, краткий кивок мне — и Ростопчин удалился так же непринужденно, как и появился. Я сел, провожая его взглядом.
— Этого я не предвидела, — первой нарушила тишину она.
— Неужели?
— Григорий, я действительно не думала что он пригласит на встречу.
Я смотрел на нее, пытаясь понять, правду ли она говорит. У Элен всегда оставался запасной план. Даже если она не ждала Ростопчина, она наверняка уже понимала, в какую сторону качнется маятник.
— Похоже, ваше всеведение дает осечки, — заметил я.
Девушка грустно улыбнулась.
— Я никогда не претендовала на роль оракула. Но Ростопчин просто так к столу не подходит. Зачем вы ему?
— Думаю, завтра я это выясню.
Пока в общем зале Английского клуба продолжалась жизнь с раскатистым хохотом и спорами до хрипоты, за нашим столом было тихо. Лакеи меняли блюда, но вкус еды перестал существовать.
Элен глядела куда-то сквозь пламя свечей. Снаружи в ней ничего не переменилось. Но после появления графа даже ее молчание было мрачным.
Я тоже думал, разглядывая Элен. О Ростопчине не хотелось думать сейчас. Ну не убьют же меня в его доме? Чушь ведь. Что-то многое сегодня мне кажется абсурдным.
Элен была красива, что ни говори. Я мысленно задал вопрос о том, зачем я ей нужен. Ведь она достаточно образована и состоятельна. Перед ней даже закрытые клубы открывают двери. Ага, а еще она умеет манипулировать. Перед глазами стоял Лодыгин.
Давыдов уже отправил мальчишку в гусарский полк — под жесткую руку и холодные ветра, где из него либо выбьют дурь, либо он окончательно сломает себе шею. Глупый и самолюбивый, но не подлец — и к той злополучной дуэли он пришел не по своей воле. Его пьяная исповедь ясно дала понять, что парня аккуратно подвели к обрыву и позволили сделать шаг. А за обрывом ждал я.
Покрутив в пальцах бокал, я решился.
— Хочу спросить о Лодыгине.
Элен даже не вздрогнула, только медленно подняла глаза.
— Знаю. Было бы странно, не задай вы этот вопрос.
Вот даже как? Вместо того чтобы юлить, ссылаясь на пылкость юноши или светские недоразумения, она спокойно подтвердила мои догадки?
— Я помогла ему решиться.
— «Помогла»? — я едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Красивое слово.
— Да, красивое. При этом — верное.
— Вы его использовали.
— Да.
Признание прозвучало буднично, и это злило. Элен не защищалась и не искала сочувствия. Она просто констатировала факт.
— Он был влюблен в вас.
— Я знаю.
— И вы пустили это в работу.
На мгновение она опустила глаза.
— Да.
Пока я сидел с раскрытым ртом, я слушал откровения Элен. Ее мотив оказался одновременно прост и страшен. В тот вечер Коленкур должен был встретить свою смерть, и мое присутствие рядом превратило бы меня в мишень. Слишком заметный, связанный с Екатериной Павловной, обросший врагами — я был первой кандидатурой на роль козла отпущения. Мои враги повесили бы на меня всех собак. Громкий скандал с дуэлью создавал необходимую завесу.
Мне сделали алиби. Ее честность удивляла. Будь это ложь или жеманство, я бы просто встал и ушел. Но Элен не пыталась обелить себя, она выложила все как есть.
— Вы решили за меня, что мне нужна такая защита. И решили за него, что его жизнью можно распорядиться. Я правильно понимаю?
— Да, — она вздохнула. — Коленкур должен был исчезнуть. Ваше имя не должно было быть рядом с его трупом. Всё остальное — цена.
В этот миг я впервые увидел человека, который давно стер границы между добром и злом. Она могла толкнуть юнца под пули, искренне веря, что спасает меня.
— Лодыгин сейчас в гусарской линии, у Давыдова, — произнес я после долгой паузы. — Под присмотром.
— Это лучшее, что могло с ним случиться.
— Учитывая обстоятельства — пожалуй.
Я смотрел на ее лицо и не видел в нем торжества, только усталость.
— Вы могли сказать мне раньше.
— Когда?
А ведь правда, когда? На балу, в письме или на крыльце якунчиковского дома такие вещи не произносятся.
— Я не прошу прощения, — добавила она. — Просить о нем сейчас не честно.
Я отвел взгляд к окну. В стекле призрачно двоились отражения свечей и очертания ее плеча.
Ужин завершился. Говорить было больше не о чем. Мы вышли в коридор.
На выходе прохлада чуть отрезвила. В свете фонарей хрустел снег, Давыдов со своими людьми стояди у карет, соблюдая деликатную дистанцию. Фигнер занял позицию у дверей.
Я проводил Элен к ее экипажу. У самой дверцы я протянул руку, чтобы помочь ей сесть в карету. Она не сделал и шагу к карете, развернулась ко мне.
— Вам не следовало так поступать с Лодыгиным, — всё же выдавил я.
— Знаю.
— Но вы бы повторили это снова?
  
Она посмотрела на меня явно без тени раскаяния:
— Если бы на кону стояла ваша жизнь — да.
Она сумасшедшая. Иного объяснения я не нахожу. Элен вдруг порывисто потянулась ко мне и прильнула к губам. В этом поцелуе было обжигающее отчаяние. Я ответил, подчиняясь какому-то древнему инстинкту. Ладонь сама легла на ее талию, чувствуя, как Элен чуть дрожит.