Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Лодыгин медленно выпил, словно вино было ему нужно для того, чтобы выиграть время.
— Она никогда не говорила о вас дурно, — выговорил он. — И не стала бы. Вы напрасно ищете подвох там, где его нет.
— Тогда зачем был нужен этот цирк с вызовом?
— Потому что вокруг нее плели мерзости!
Почувствовав мой скепсис, он заговорил быстрее, пытаясь защитить свой хрупкий идеальный мир. По его словам выходило, что после пожара и всей той истории Элен оказалась в крайне уязвимом положении. В свете шептались, будто я виноват в этом пожаре, ее хотели сжечь из-за меня. Кто-то намекал прямо, кто-то вздыхал в соседних комнатах.
  
А Элен, по версии Лодыгина, хранила скорбное молчание. Почти.
— Она защищала вас и даже сказала, — выдавил он после паузы, — сказала, что вы вряд ли способны постичь тонкости высшего общества.
О как. Опытная женщина просто дала направление, а остальное дорисовали юношеское тщеславие и гормональный коктейль в голове «защитника».
— И на основании этого вы решили, что дуэль — выход?
— Я решил, что не имею права оставаться в стороне.
Он говорил это искренне, и в этом была самая паршивая часть истории. В его картине мира всё выглядело именно так: благородная дама страдает, свет злословит, и только он, рыцарь без страха и упрека, готов покарать обидчика.
Злиться на него больше не получалось. Раздражение осталось, но теперь я видел перед собой жертву манипулирования.
Элен. Да нет же, не может быть. Он просто неправильно понял ее. А если она его хорошо знала, то могла ли она довести до него нужный ей посыл? Вполне, она умная женщина, уж точно сумела бы понять что на уме у этого мальчишки. Как же бесит все это.
Давыдов отодвинул от Лодыгина бокал.
— На сегодня достаточно.
Лодыгин дернулся возразить, но встретил взгляд гусара и покорно стих.
Ужин продолжался, но для меня еда потеряла вкус. Мирон шепотом расспрашивал Прошку об инструментах, Татьяна занималась беседой с Кулибиным, Якунчиков обсуждал дела.
А у меня перед глазами стояла встревоженная Элен во дворе.
И другая Элен, которая подносила спичку к пороховому погребу в голове Лодыгина. Обе были настоящими.
Зачем так сложно, Элен? Ради чего?
Под благовидным предлогом перевязки и отдыха Лодыгина наконец спровадили в опочивальню. Лишение вина юноша встретил с миной человека, пережившего госизмену.
Настроение было паршивым. Хотелось бросить всё, уйти в мастерскую, поработать с металлом или камнями, чтобы успокоится. Но моим планам не суждено было сбыться — дорогу преградил Давыдов.
— О Лодыгине надо поговорить, — негромко бросил он.
Я устало прикрыл глаза. Какой там редуктор, когда по дому бродит ходячее недоразумение, способное превратить любую гостиную в тир для дуэлянтов.
Договорить Денис Васильевич не успел. В дверях, словно материализовавшись из воздуха, возник Фигнер. Пропустивший ужин по каким-то своим делам, поручик выглядел собранным.
— Если речь об Александре Михайловиче, — отчеканил Фигнер, — мне следует быть в курсе.
Давыдов медленно развернулся. В воздухе тут же запахло грозой. Два человека внезапно уперлись лбами в одну дверь.
— На каком основании? — осведомился Давыдов.
— Ее Императорское Высочество Екатерина Павловна приставила меня к Григорию Пантелеевичу для охраны. Господин Лодыгин слишком завязан на дуэль. Значит, может мешать выполнению приказа.
Аргумент был убойный. Екатерина поставила — Фигнер исполняет. Давыдов, будучи человеком тертым, спорить не стал. Переть против воли Романовой он не собирался.
— Понятно, — кивнул Денис Васильевич. — Но и я здесь не на прогулке. За моей спиной граф Толстой и Сперанский. Закрывать глаза на дело, которое мне поручено, я не намерен.
Я невольно хмыкнул, поглаживая пальцем саламандру на трости.
— Прекрасно. Екатерина Павловна делегировала Александра Самойловича, Сперанский подписал вам бумаги, Толстой шлет депеши, густо сдобренные «горячим словцом». Не слишком ли много опекунов на мою скромную персону? Может, пригласим еще кого-нибудь, чтобы мне объяснили, как правильно дышать?
Окинув коротким взглядом мою многострадальную конечность, Давыдов парировал:
— С этим вы и без начальства справляетесь из рук вон плохо.
Фигнер промолчал, хотя уголок его рта едва заметно дернулся. Сдержался. И на том спасибо — еще один остряк в моем окружении явно был бы лишним, хотя, судя по всему, вакансия уже закрыта.
Шутки шутками, а ситуация складывалась паршивая. Вокруг меня сплетались чужие руки. Все вроде бы играли за меня, но каждый уже примерялся, как получить свою выгоду.
— Говорите уже, — вздохнул я.
Давыдов начал с места в карьер:
— Толстой велел присмотреться к Лодыгину.
— В гусары? — уточнил Фигнер, приподняв бровь.
— Именно. Если парень окажется просто горячим, а не гнилым.
Фигнер перевел взгляд на меня. Ужина ему вполне хватило, чтобы сделать вывод: Лодыгин просто дурачок, которого подтолкнули, а не идейный враг. Виноват, но излечим.
— Подтвердилось? — спросил я у Давыдова.
— Вполне.
— Он же опасен. В первую очередь для самого себя.
— Потому и нельзя его здесь держать.
Ох уж эта давыдовская манера — бить короткими фразами. Я раздраженно постучал пальцами по трости.
— Он вспыльчив и ведется на «красивые жесты». Его уже использовали.
— И все же, — подал голос Фигнер. — Оставите его в Москве — и его используют снова. Идея с гусарами — прекрасна.
Давыдов посмотрел на поручика с одобрением. Оценка «по пользе» сблизила их.
— Золотые слова, — подтвердил он. — В полку у него не будет времени на салонные сплетни.
— Зато будет масса возможностей наломать дров, — вставил я свои пять копеек.
— Присмотрим. Пока я здесь — лично проконтролирую. Потом передадим в надежные руки. Я охрану Григория Пантелеевича не брошу, — Давыдов кивнул Фигнеру, — но отправку подготовлю.
— До момента отъезда он остается под замком, — резюмировал Фигнер.
Давыдов коротко кивнул:
— Согласен.
Вот и славно. Завтра с Прошкой наконец-то займусь редуктором.
  
Глава 14
 
Появившись в малой комнате задолго до утреннего чая, когда печь едва-едва разгоняла из углов сырость, Прошка встал у двери. Несмотря на измученное лицо, ящик с инструментами пацан держал словно хрупкую живую птицу. Он уже не раз пользовался инструментами за последний дни, но всегда их так трепетно нес.
Накатила странная двойственность. С одной стороны, так и тянуло обругать парня за ранний визит и отправить на кухню есть. С другой — ужасно хотелось отечески хлопнуть и похвалить.
— Ставь на стол, — велел я.
Прошка бережно опустил ношу. Потянувшись к крышке, ученик остановился. Раньше-то непременно полез бы внутрь, торопясь продемонстрировать собственную полезность, однако теперь сдержал порыв.
— Сначала руки.
Он продемонстрировал старательно отмытые ладони с вычищенными ногтями.
Я махнул рукой.
— Не суетись. Сначала проверяем инструмент на предмет повреждений.
— Всё цело, Григорий Пантелеевич, — нахмурился он.
Мы приступили к рутине, отложив столь желанный редуктор и прочие интересные железки на потом. Надфили осматривали на свет ради чистоты зуба, сверла катали по ровной пластине для выявления изгибов. Запятнанные притиры отбраковывались, щипцы тестировались на плавность хода после морозов, а винты пересчитывались с отсеиванием малейших дефектов резьбы.
  
Поначалу ученик торопился, то и дело стреляя взглядом в сторону разложенного узла редуктора — именно там, по его мнению, ждала настоящая работа в противовес нынешней возне.
Пододвинув к нему пару почти идентичных стальных игл, я поинтересовался:
— Какая годится?
Подцепив первую через бумагу, он изучил ее на просвет, затем взялся за вторую и после долгой паузы неуверенно выдал: