Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Для Толстого Ивана был живым вложением человеческого капитала, если можно так выразиться, и ранение охранника воспринял как личную оплеуху. Я пробежал глазами текст, решив запомнить наиболее забористые обороты.
— Федор Иванович просил передать, — голос Давыдова отвлек от писем, — что Ивану обеспечат лучший уход. Люди, деньги, лучшие врачи и караул. Если потребуется перевозка — организуем в лучшем виде.
  
— Беверлей запретил перемещения, — напомнил я.
— Значит, сделаем крепость из того места, где он лежит.
Я уже собирался расспросить о других новостях, когда из коридора донеслись возмущенные возгласы Лодыгина. Александр Михайлович в очередной раз пытался доказать домочадцам Якунчикова, что врачебные запреты писаны для простых смертных, но не для него.
Дверь распахнулась. В горницу ввалился Лодыгин с таким видом, будто он самолично выиграл небольшое сражение. Плечо стягивала повязка, сюртук висел на одном плече, лицо осунулось. В здоровой руке он победно сжимал стакан, от которого за версту разило явно не колодезной водой.
Лекарь запретил ему пить, вставать, волноваться. Лодыгин, судя по всему, решил пойти по списку от обратного, дабы не прослыть покорным пациентом.
— Барон, — он уставился на меня, — я уж грешным делом подумал, вы предпочли забыть о нашем деле.
Чего? Сдурел болезный?
Прошка уставился на него с ложкой во рту. От Лодыгина исходила такая волна бестолковой энергии, что у меня аж зубы начинали ныть.
— Александр Михайлович, надеюсь манеры вы по пути не потеряли.
Я жестом показал на Давыдова:
— Позвольте представить. Денис Васильевич Давыдов. Александр Михайлович Лодыгин.
При обмене поклонами Лодыгин подобрался. Давыдов мерил юнца оценивающим взглядом. Обычно так смотрит мастер на сырье пытаясь найти скрытые дефекты.
— Граф Толстой упоминал о вас, Александр Михайлович, — обронил Денис Васильевич.
— Вряд ли в лестных тонах, — не растерялся Лодыгин.
— Он был краток, да. Оно и понятно, ведь вы сами вымочили свою репутацию, когда затеяли дуэль при таких… неоднозначных обстоятельствах.
Лодыгин вскинул подбородок:
— Я действовал согласно правилам чести.
— Ну да, ну да. Честь без рассудка, — Давыдов окинул взглядом его повязку и стакан, — ведет в могилу.
— Я не мальчик, чтобы читать мне нотации!
Давыдов технично погасил искру, не дав ей разгореться. Он говорил как старший по званию с нерадивым кадетом.
— В каком полку состоите?
— Пока ни в каком.
— Лошадь?
— Э… Хм… Держусь.
— Пистолет?
— Стреляю без промаха.
— Сабля?
Лодыгин наклонил голову, будто спрашивая: «Что происходит?»
— Учился у лучших.
— А приказ исполните? Даже если он вам не по нутру?
Хорош Давыдов. Вопрос был коварным, ведь по сути вся спесь Лодыгина разбилась об это простое «умеете ли вы подчиняться».
— Если приказ не бесчестен… — наконец выдавил он.
— Значит, пока не умеете, — Давыдов будто сделал пометку в уме.
Я не вмешивался. В этой экзекуции был смысл, как мне кажется. Давыдов будто прощупывал «материал». Похоже на случай, когда в камне скрыто избыточное внутреннее напряжение.
В горницу вошла Татьяна Лукьяновна с горячим сбитнем. Заметив стакан в руке Лодыгина, она нахмурилась. На ее лицо отобразилось усталое сочувствие хозяйки к гостю, который упорно вредит сам себе. Александр Михайлович под этим взглядом внезапно смутился и поставил стакан на стол.
Прошка, тем временем, закончил есть. Татьяна повернулась к нему:
— Наелся? Пойдем, покажешь свой ящик. Уберем его в сухое место.
— Там инструмент! — Прошка включил «мастера». — К печке нельзя, пересохнет. И в сырость нельзя.
— Выберешь место сам, — улыбнулась она. — Я прослежу, чтобы никто не трогал.
Пацан посмотрел на нее с обожанием. Татьяна выдала ему то, в чем он нуждался — признание его статуса. Лодыгин наблюдал за этой сценой с недоумением. В его мире иерархия строилась на чинах, в доме Якунчикова этого не было.
— Вы дрались плечом к плечу с бароном? — Давыдов вернул внимание Лодыгина к себе.
— Да.
— Почему? Могли бы отступить и оставить его.
— Я не бегаю от драки.
— Иногда отход — это маневр.
Лодигин снова заводился.
— Я не трус.
Давыдов хмыкнул. Я, кажется, начал догадываться о том, чего хочет Давыдов и решил подбросить дров в огонь:
— Денис Васильевич, этот герой саботирует лечение.
— Барон!
Лодыгин опешил нахмурился.
— Вы хотите забрать его с собой? — я озвучил очевидное, разглядывая задумчивое лицо Давыдова.
Лодыгин глядел на Давыдова с такой надеждой, что мне стало почти жаль его. Вот и наживка для заблудшей души: кони, сабли, мундир и смысл жизни в уставе.
— Посмотрим, — Давыдов не спешил с обещаниями. — Переговорю с родней. Если Александр Михайлович готов.
— Я готов! — выпалил Лодыгин.
— Нет, — Давыдов остудил его пыл. — Вы только хотите быть готовы. Это разные вещи.
Лодыгин проглотил замечание. Впервые на моей памяти он не полез в бутылку.
— Для начала — извольте поправиться, — закончил Денис Васильевич. — Рану не бередить, с бароном до моего отъезда не стреляться. Если не справитесь с этим — забудьте.
Гусар в лице Лодыгина? Буйная смесь.
Впрочем, если из бракованного камня иногда получается сносная огранка, то и из этого юнца война может выбить что-то путное. Главное, чтобы он не успел выбить мозги кому-нибудь еще до того, как примет присягу.
Остаток дня прошел без потрясений. Прошка разложил инструменты, показывая что привез. Давыдов общался с Лодыгиным.
На ужине они продолжили разговаривать. Александра Михайловича определили по правую руку от меня. Выглядел он бодрее. И хотя рана явно тянула мышцы, а каждое движение давалось Лодыгину тяжело, взгляд его остался вызывающим. В нем снова проснулся тот тип дворянина, которому мало просто остаться в живых, нужно, чтобы окружающие оценили изящество этого акта.
Напротив расположился Давыдов. Он ел основательно и попутно снабжал Якунчикова сводками о состоянии тракта и ценах на вино. По его словам, в Петербурге Толстой сперва устроил всем разнос на словах, затем перешел к эпистолярному жанру, попутно распекая каждого, кто попадался под руку, и лишь после этого отправил Дениса Васильевича в Москву.
Прошка, сидевший ниже по столу рядом с Черепановым, уже успел отогреться. Руки у парня чесались. Ему не терпелось приступить к работе, которую я ему вкратце обрисовал. Мальчишка держался молодцом, не лез с вопросами и не тараторил. Вырос парень, ничего не скажешь.
Мне бы радоваться такому раскладу: инструмент на месте, ученик прибыл, Давыдов привез новости. Но весь вечер внутри скребло раздражение.
Внезапное явление Элен и ее столь же стремительное исчезновение оставили неприятный осадок. Она увидела, что здесь я окружен заботой; Татьяна же явно увидела в гостье нечто большее, чем «старую знакомую». Глупая история какая-то.
Лодыгин расспрашивал Давыдова о его службе, цедя вино из фужера.
Разговор мог бы сойти на нет, если бы не случайность. Давыдов упомянул, что прибыл с Элен. Лодыгин аж преобразился, взгляд непроизвольно метнулся к дверям.
Приехали. Я и раньше подозревал, что за его вызовом кроется не только юношеская дурь, но одно только имя молниеносно изменило его поведение, его глаза забегали, руки слегка подрагивали. Точно псих.
— Кстати, Александр Михайлович, — я отложил приборы, — насколько близко вы знакомы с Элен?
Юноша замялся, задумчиво проводя пальцем по краю бокала, пытаясь унять волнение.
— При чем тут близость? Есть женщины, чье доброе имя порядочный человек не должен оставлять на растерзание сплетникам.
  
— Скользкий ответ. Тем не менее, вы бросились на защиту ее чести с пистолетом в руках. Ваша инициатива? Или кто-то подсказал?
Лодыгин вскинул глаза:
— Нет.
— Уверены?
Он промолчал, за столом сразу стало тише. Якунчиков вдруг крайне заинтересовался каким-то вопросом Кулибина, Давыдов смотрел на юношу довольно хмуро. Татьяна Лукьяновна, распоряжаясь чем-то у двери, тоже не пропустила ни слова.