Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

— Обе.
Придвинув свечу сбоку, я позволил тени выхватить крошечный, почти невидимый сбой возле кончика второй иглы — скверный след после недавней правки.
Вытянув шею, Прошка тут же разглядел это и сердито поджал губы, явно злясь на собственную невнимательность.
Бракованная деталь легла в сторону.
Теперь можно было заняться редуктором. Я в который раз уже крутил в голове строение редуктора, его необходимость для пневматической винтовки.
  
Перед нами стояла задача добиться предельной стабильности. Проблема была в падении давления. Заряд должен получать абсолютно идентичную порцию газа раз за разом, вплоть до полного истощения резервуара, независимо от молитв стрелка или капризов погоды. Только обеспечив повторяемость, пневматика превратится в то оружие, которое по моему замыслу предназначалось для тихой и точной работы в тех местах, где совершенно неуместны облака порохового дыма и шеренги с фузеями.
Вываливать на Прошку эту философию я не стал, ограничившись прикладными задачами: добиться идеальной герметичности в связке седла и иглы.
— Сборку сегодня не будем делать, — огорошил я пацана.
Брови мальчишки изумленно поползли вверх, а взгляд метнулся к разложенному богатству:
— А?
Я хмыкнул.
— Нужна предварительная доводка черновых деталей. Смотри внимательно.
Занявшись посадкой клапана, сам я почти не прикасался к металлу. Больная нога мешала занять удобную позу у верстака, да и накопившаяся усталость давала о себе знать. Впрочем, присутствие толкового подмастерья компенсировало эти неудобства. Задавая правильный угол и контролируя силу нажима, я обучал парня вести притир на чувстве ритма. Стоило его руке дрогнуть и взять чуть грубее, как специфический скрежет заставлял мальчишку ослаблять хватку. Это обнадеживало, слух ювелира всегда улавливает фальшь.
Повертев деталь на свету у окна, я вернул ее подмастерью.
— Замечаешь изменения?
— Село значительно плотнее.
После короткого раздумья он выдал:
— Угол выровнялся, убрали грязь по кромке.
Ближе к полудню нашу идиллию прервал Фигнер. Он встал на пороге с запечатанным конвертом в руке. Завидное тактичное свойство этого человека заключалось в уважении к чужому рабочему пространству, он всегда терпеливо дожидался моего жеста, держась на почтительном расстоянии.
— Послание от Ее Императорского Высочества, — он протянул плотный лист.
Сургучную печать с вензелем Екатерины Павловны я узнал.
Текст оказался лаконичным, в нем было приглашение барона Саламандры на закрытый московский раут. За изящной светской вязью проскальзывала мысль о том, что Великая княжна планировала официально презентовать высшему свету меня, находящегося под ее личной протекцией. Видимо замысел состоял в демонстрации силы: любые попытки запихнуть меня в мешок или пырнуть ножом в подворотне отныне приравнивались к прямому вызову Романовым. Заодно Екатерина жаждала насладиться реакцией консервативной Москвы на мою скромную персону.
— Сегодня… — уточнил я.
— К вечеру, — кивнул Фигнер.
Услышав обмен репликами, Прошка тоскливо уставился на детали редуктора. Разделяя его досаду, я буркнул:
— Сортируем железо. Готовое складываем в одну сторону, отбраковку в другую. Все заляпанные детали тщательно протереть и запереть. В мое отсутствие сюда никого не впускать.
— А мне чем заняться? — понурился ученик.
— Останешься на хозяйстве. И ради Бога, воздержись от самостоятельных подвигов с притиркой.
Благоразумно проглотив готовые сорваться с языка возражения, пацан принялся за уборку. Точно взрослеет.
До вечернего выезда требовалось закрыть еще один важный гештальт, так что сани выдвинулись по адресу Ивана. Разумеется, в плотном кольце конвоя, поскольку любой мой шаг теперь обрастал свитой телохранителей. Молчаливый Фигнер устроился рядом, у ворот Якунчикова к нам прилепились двое конных.
Стараниями людей Екатерины и Якунчикова казенная палата Ивана превратилась во вполне сносную комнату. Думаю, что и люди Толстого были здесь, но во внешнем контуре. Пахло свежестью, на кровати белели чистые простыни, а дверной проем подпирал плечистый караульный. Застав у окна мрачного доктора Беверлея, я счел это редкой удачей. Он выкинул два пальца, и я безропотно кивнул. Двух минут достаточно.
Разговаривать раненый физически не мог, да и красноречивый взгляд Беверлея воспрещал любые попытки растормошить пациента ободряющей болтовней. Стоило мне приблизиться к койке, как Иван разлепил веки, меня аж пробрало.
Причиной стала его привычка, въевшаяся в подкорку. Превозмогая мучительное дыхание и тяжесть в теле, он первым делом просканировал пространство: зафиксировал дверь, оценил окно и только затем сфокусировался на мне, рефлекторно выискивая источник угрозы.
Его огромная ладонь бессильно покоилась на одеяле. Взгляд на эти пальцы напомнил, что вчерашний чертеж спец-трости нужно воплощать скорее. Вся концепция полностью сформировалась: анатомическая рукоять без давления на кисть, массивный стержень под габариты владельца, шипованный наконечник и, разумеется, спрятанный внутри граненый клинок.
Тяжелый взгляд больного буквально транслировал невысказанные вопросы. Склонившись поближе, я тихо отчитался:
— Со мной все в порядке. Вокруг трутся Фигнер, Давыдов, якунчиковские ребята и гвардия Великой княжны. Выкрасть меня сейчас проблематичнее, чем императорскую казну.
Едва заметное дрожание век выдало его скепсис.
— Справлю тебе трость покруче своей собственной саламандры, — шепнул я напоследок. — Мою-то, кстати, Кулибин с Мироном подлатали, управились за полчаса.
Нависающий за спиной Беверлей выразительно кашлянул. Опуская веки, Иван погрузился в дрему. Покидая палату, я пожелал выздоровления.
Обратный путь прошел в задумчивости. В голове крутились предстоящие задачи.
Предстояло заставить редуктор заработать. Следовало выточить трость. Со всем этим массивом дел требовалось разобраться в кратчайшие сроки.
К вечеру во дворе Якунчикова заседала стихийная комиссия.
У крыльца дожидалась карета с флегматичными лошадьми. Фигнер лично проинспектировал кучера и расставил охрану. Давыдов выдал экспертное заключение по тягловой силе.
Я велел выкатывать «Аврору».
Фигнер промолчал, одарив меня тем самым тяжелым немигающим взглядом.
— В карете надежнее, — процедил он.
Я промолчал. Стоящий у сарая Давыдов вытягивал шею в сторону аппарата.
— Решили добавить конвою седых волос? — хмыкнул он.
— По Москве уже вовсю ползут байки про железную нечисть. Оставь мы аппарат здесь, к утру обыватели пририсуют ему рога и копыта. Публичная поездка к великой княжне заставит сплетников резко сменить настроение. Да и Великая княжна будет явно довольна, это же и ее детище.
Якунчиков одобрительно погладил бороду, улавливая суть быстрее моего охранения. Засекреченный товар всегда обрастает дурной мистикой, зато выставленная напоказ диковина резко сокращает направление домыслов.
Наблюдавший за сборами из своей инвалидной коляски Кулибин излучал недовольство. Старика бесило буквально всё: мороз, зеваки, мои водительские амбиции, хищный прищур Давыдова и само существование московских мостовых.
— Лично за рычаги сядете? — тон изобретателя подразумевал немедленный заказ панихиды.
— Лично.
— С простреленной-то ногой?
— Иван Петрович, я ею управлять собираюсь при помощи верхних конечностей.
Кулибин в своем репертуаре. Оценив посадку и соседнее кресло, Фигнер коротко бросил:
— Я еду справа.
Я даже не спорил. Екатерина приставила его ко мне ради плотной опеки, негоже его оставлять, не тот случай.
  
Гусар сориентировался:
— Тогда чур я на запятках!
Кулибин резко развернулся к нему:
— Упаси Господь вам хоть пальцем тронуть механику.
— Иван Петрович, помилуйте, я же ни слова не сказал!
— У вас на лбу всё написано. У кавалериста руки всегда опережают голову.