Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Мирон оторвался от моей полуразобранной трости:
— Это тоже к машине?
— Для человека, Мирон. Хотя я его раньше считал машиной.
Кулибин крякнул. Мальчишка понимающе махнул головой и больше не лез с расспросами.
Сумерки за окном сгустились. На моем столе лежали два начала: разобранный, сочащийся водой узел для будущего оружия и чертеж трости для человека, закрывшего меня собой.
  
С редуктором всё было просто, нужен Прошка и мои инструменты. С тростью приходилось думать со стороны Ивана, с учетом его интересов. Завтра начну поиск дерева, подгонки втулки и работы со сталью. Трость будет делаться строго под тяжелую Иванову ладонь.
На улице послышался шум. Я выглянул на улицу. Кажется, Прошка приехал.
Да твою ж…
  
Глава 13
 
У ворот стоял чужой дорожный экипаж. Снег плотной коркой облепил колеса, лошади с шумом выталкивали пар из ноздрей, а кучер застыл на облучке.
Возле кареты, энергично стряхивая снег с рукава, распоряжался Денис Васильевич. Даже дорожная слякоть не могла приглушить его гусарскую искру. Давыдов в своем репертуаре.
Толстой прислал гусара. Я невольно помянул графа крепким словом. Впрочем, зная его нрав, иного ожидать не стоило. Ранение Ивана Толстой наверняка воспринял как личное оскорбление, эдакую пощечину его авторитету и его людям.
Дверца экипажа распахнулась шире, и на снег кубарем вылетел Прошка.
Мальчишка выглядел так, будто его протащили через всю Россию: шапка набекрень, щеки пунцовые. В руках он судорожно сжимал тяжелый ящик, словно там лежали чертежи по спасению империи. Заметив меня, он оцепенел на мгновение, а потом его лицо аж засияло.
Рванул он прежде, чем я успел сделать пару шагов навстречу. Забыв о приличиях и тяжести ноши, Прошка летел через двор.
— Григорий Пантелеевич!
Он едва не снес меня своим сундуком. Ящик в последний момент едва не прилетел мне в раненую ногу — пацан спохватился, нелепо дернулся и остановился, выбирая между желанием обнять меня или бросится в ноги с облегченным ревом.
Я сам сгреб его за плечо.
— Да живой я, дурень. Видишь?
Прошка на секунду уткнулся лбом мне в грудь. Сейчас он снова напоминал того затравленного дворового мальчонку, каким он был в первую нашу встречу.
— Я думал… — выдавил он и тут же замолк.
— Посмотри-ка, вымахал-то как…
Судорожно втянув холодный воздух, он отстранился и размашисто вытер лицо рукавом, спешно напуская на себя деловой вид.
— Варвара Павловна всё собрала. Малые сверла я сам доложил. И притиры. И ваши тонкие шаблоны, и винты из малого ящика… Еще велела передать: если вы снова попадете в передрягу, она сама приедет и устроит вам разнос.
— Узнаю ее почерк.
— Она очень сердилась, — серьезно добавил Прошка.
Я не сдержал усмешки.
Боковым зрением я заметил движение. Пару секунд я не верил своим глазам, пока не повернул голову, заставляя разум зафиксировать чудный образ.
Из экипажа вышла Элен.
Мир вокруг будто сузился, передо мной стояла женщина в темном дорожном плаще с меховой оторочкой.
Заметив меня, она сделала порывистый шаг, потом еще один. Ее взгляд ощупал мою ногу, задержался на трости, и наконец остановился на моем лице. Столько накопленного за версты пути страха плескалось на ее лице, что я растерялся.
— Григорий… — голос ее почти сорвался.
Я подбирал слова, от «Рад видеть», до «вы зря беспокоились», но ничего не мог вымолвить. Уж очень неожиданным стал ее приезд.
Элен подошла, ее ладонь на мгновение осторожно коснулась моего рукава.
— Мне сказали, вы ранены.
— Пустяки.
— Вы не исправимы.
— Заживает как на собаке, правда.
Она выдохнула. Попытка улыбки вышла бледной, пальцы всё еще продолжали сжимать ткань моего сюртука.
За ее спиной Давыдов командовал разгрузкой веще, Прошка наблюдал за нами со странным выражением лица.
И тут на крыльцо вышла Татьяна.
Накинутая на плечи шаль, убранные волосы, образцовая хозяйка. Только взгляд выдал ее работу, она разом зафиксировала мою руку, пальцы Элен на моем рукаве, присутствие Давыдова и дорожную карету.
Спустившись на пару ступеней, Татьяна обозначила легкий поклон.
— Добро пожаловать. Мороз сегодня крепкий, гостям нужно согреться. Прошу в дом.
Мягкий голос без властности, зато все присутствующие невольно обернулись. Купеческая дочь принимала титулованных гостей с достоинством.
Элен обернулась.
Женщины мерили друг друга взглядами, проводя невидимую инспекцию.
— Благодарю вас, — ответила Элен. — Но я не задержусь.
— Позвольте хотя бы подать горячего в дорогу, — ответила Татьяна. — Уезжать из моего дома голодным и замерзшим не дóлжно.
Сказано было так, что возражение выглядело бы грубостью, поэтому Элен чуть склонила голову:
— Вы очень добры.
Я стоял между ними, ощущая себя последним идиотом. Какая-то Санта-Барбара, в самом деле. Они бы тут еще гладиаторские бои устроили
Давыдов подошел ко мне, протягивая пачку писем.
— Григорий Пантелеич, — он крепко пожал мне руку. — Тут от Федора Ивановича. И на словах: спасибо. Иван для него почти семья.
— Он жив. Беверлей сотворил чудо.
Давыдов кивнул, став вмиг серьезным.
Элен снова поймала мой взгляд.
— Я рада, что вы живы.
— Я тоже рад твоему… вашему приезду, — выдавил я.
Она помедлила, словно чего-то ждала. Но я молчал. Не здесь, я не из тех, кто показывает свои эмоции на всеобщее обозрение.
Глаза потемнели.
— Мне пора.
Татьяна уже распорядилась: в карету передали кувшин с горячим напитком и завернутые в полотенце пироги. Слуги засуетились. Татьяна подошла к Прошке и потянула за ручку его бесценный ящик.
— Тяжелый?
— Я сам, сударыня.
— Конечно, сам. Но сперва — за стол. А после покажешь Григорию Пантелеевичу свои сокровища.
Прошка возмущенно глянул на меня, дескать, какая еда, меня работать вызвали, дабы мастеру помочь? Я был занят тем, что пытался понять что происходит с Элен, поэтому только буркнул:
— Иди. У голодного мастера рука дрожит, а нам нужна точность.
— Да я не хочу… — живот пацана издал предательское урчание.
Татьяна спрятала улыбку, опустив глаза.
— Вот и проверим.
Когда Прошка, покраснев, поплелся за ней, я перевел взгляд на Элен.
Она уже скрылась в экипаже. Перед тем как закрылась дверца, она бросила на меня последний взгляд.
— Берегите себя.
— Постараюсь.
Она лишь качнула говолой. Не поверила.
Карета тронулась, исчезая за воротами. Я остался на пустом дворе с письмами Толстого в руках.
Прошка на пороге послушно снимал шапку, внимая тихим наставлениям Татьяны.
Давыдова устроили в горнице, поближе к пышущей жаром печи. Несмотря на бодрый вид, лицо Дениса Васильевича, протрусившего по российским трактам, выдавало крайнюю степень изнеможения. Грея ладони о чашку, он ел неспешно и сосредоточенно. На вопросы Якунчикова отвечал лаконично, сохраняя вежливую дистанцию.
Прошку Татьяна деликатно отсадила в сторону, выставив перед ним миску дымящихся щей и добрый ломоть хлеба. Мальчишка дергался, бросая красноречивые взгляды то на меня, то на заветный ящик. Его буквально распирало от желания немедленно вскрыть замки и похвастаться привезенным добром. Едва заметным жестом я приказал ему сидеть на месте. Прошка надулся, взял ложку. Умница, знает, что для ученика слово мастера — закон. Растет мальчишка.
  
Я устроившись у печи раскрыл письма Толстого — по яростному нажиму казалось, что бумагу кромсали саблей. Федор Иванович не стеснялся в выражениях. Под раздачу попали все: и Москва, и дороги, и нерасторопная охрана, и коновалы-лекари и, разумеется, моя личная манера влипать в кровавые неприятности. Отдельный абзац, обильно приправленный желчью, предназначался тем, кто позволил Ивану принять удар в одиночку.