Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)
Снаружи раздался металлический скрежет. Следом двор взорвался многоголосым гвалтом. Кто-то орал держать ворота, кто-то выкрикивал команды, а притихший у стены больничный служка истово перекрестился.
Перехватив рванувшего к выходу Фигнера, я мотнул головой:
— Оставьте бойца у палаты.
Поручик отдал короткий приказ. Караульный встал на посту, хотя по его вытянутому лицу легко читалось жгучее желание высунуться во двор.
Меня подхватили под мышки двое якунчиковских. Вопросов о моем самочувствии эти ребята задавать не стали, пришлось бы врать. Раненая нога ныла. Перенеся часть веса на трость, я покорно повис на чужих руках. Ужасное состояние. Надоело.
На крыльце колючий мороз залез за шиворот.
Освещенный фонарями двор шумел. Люди Екатерины сохраняли выдержку, якунчиковские молодцы развернулись широким полукругом, опустив стволы ружей к земле. Больничная челядь вросла в стены.
А у самых ворот стоял автомобиль.
Низкая и вытянутая капсула, щедро усыпанная заклепками и стянутая листами. В тусклом свете фонарей ее металлические бока отливали блеском меди. Из-под переднего кожуха валил пар, воздух пропитался резким запахом спирта. Внутри агрегата продолжало что-то ритмично постукивать.
Силуэт этой штуки впечатлял. Я радостно пялился на это чудо: кожаные ремни, неровные стыки.
За местом водителя возвышался младший Черепанов. Его посадка выдавала опытного уже водителя. Парня вымотала дорога, однако держался он неплохо. Смертельно уставший и абсолютно счастливый мастер на своем законном месте.
Из железного нутра донесся до боли знакомый ворчливый баритон:
— Да не обращай ты внимания на этих пустобрехов у ворот! Останавливайся мы перед каждым олухом, пугающимся колеса без лошади, дальше Твери бы в жизни не уехали.
Черепанов повернулся к старику:
— Иван Петрович, у ворот охрана с ружьями, лошади беснуются. Я планировал зайти чисто.
Жив. Здоров. Недоволен качеством людской суетой и самим устройством мироздания. Настоящий Кулибин. При этом Черепанова он распекал исключительно по-свойски.
Распахнулась дверца. Следом за узловатой рукой и тростью на свет божий явился сам Иван Петрович. Осунувшееся лицо с нездоровой желтизной контрастировало с невероятно живым, цепким взглядом. В нем светилась лукавая мудрость старика.
Черепанов бережно перетащил изобретателя на самодельной инвалидной коляске, которая была на месте пассажирского сидения. Знакомая конструкция: в свое время мы до хрипоты спорили об оптимальном диаметре колес и системе привода. Эта юркая тележка стояла возле громоздкой машины, напоминая младшую сестру.
Старик яростно сопел, возмущаясь самим фактом чужой помощи.
— Поаккуратнее руками маши! Чай, не мешок с мукой грузишь. Впрочем, судя по вытянутым физиономиям дворовых, они решили, будто им привезли мой хладный труп.
— Иван Петрович, — подал голос я, когда меня подвели поближе, — вы неисправимы.
Он вскинул голову, оценивая картину: моя тяжелая опора на трость, два «костыля» в виде охранников, выглядывающая из-под шубы перевязка. Ворчливость испарилась. В его взгляде было видно искреннее тепло, спрятанное под толстым слоем стариковской вредности.
— Григорий Пантелеевич, — тон изобретателя дрогнул. — Живы, стало быть.
— Изо всех сил стараюсь.
— Потрудитесь стараться лучше.
Мы обнялись, насколько это позволяла нам хворь. Со стороны выглядело наверняка забавно.
Прятаться от этого тепла приходилось за привычной иронией:
— Екатирена Павловна перед уходом заявила, что вы проиграли.
Иван Петрович фыркнул:
— Вздор! Аппарат дошел своим ходом! Задержали нас зеваки да пугливые клячи, шарахающиеся от механики.
Черепанов позволил себе усмешку:
— Иван Петрович, вы же сами у заставы приказали остановиться и остужать кожух.
— Естественно приказал! Я предпочитаю прибывать на место в твердом теле. Это именуется словом «предусмотрительность», юноша. Запомните накрепко. В столице за подобный навык щедро одаривают чинами людей, вообще ничего в жизни не предусмотревших.
Выглянувший из кареты Беверлей страдальчески закатил глаза. Он еще не успел уехать. Видать, Кулибин его уже довел своим ворчанием. Охотно верю, он тот еще пациент.
Фигнер отделился от стены. Поручик обошел машину по кругу, внимательно изучая конструкцию. Он мысленно разбирал агрегат на части.
— Четверых потянет? — бросил он.
— Легко, — отозвался изобретатель.
— В обход конных застав прорвется.
Кулибин прищурился, сканируя собеседника:
— Служивый?
— Поручик Фигнер.
Иван Петрович перевел взгляд на меня, довольно хмыкнув.
Передо мной разворачивалась сюрреалистичная картина. Кулибин в своей коляске, фантастический для девятнадцатого века автомобиль и проверяющий узлы Черепанов,
Идеальное собрание калек, параноиков и гениев.
Фигнер приблизился ко мне вплотную.
— Это чудо необходимо спрятать. За забором уже собирается толпа.
Фигнер был прав. Несмотря на глубокую ночь, за воротами мелькали силуэты, нарастал шум голосов. Байка о дьявольской безлошадной карете в течение получаса обрастет инфернальными подробностями. В свете прошедшей ночи любая аномалия рядом со мной работала магнитом для проблем.
— Оставлять ее на виду нельзя, — согласился я. — Да и морозить Ивана Петровича на улице.
Услышавший нас Кулибин властно постучал пальцами по подлокотнику коляски:
— Нужен сарай.
— У Якунчикова двор охраняется как крепость, — предложил я. — Купец.
— Купец — это разумно.
Я снова перевел взгляд на агрегат. Кулибин сменил тон:
— Твой Иван живой?
— Дышит, да.
Старик медленно стянул шапку. Смял мех загрубевшими пальцами, помолчал пару секунд, глядя на темный снег, и нахлобучил ее обратно.
Карета Беверлея выехала со двора. Он направился во дворец Екатерины. Барствует, негодник.
— Гоним к Якунчикову, — заявил я.
Иван под надежным присмотром, караулы расставлены, Фигнер приступил к своим обязанностям, Романова поехала во дворец. Мое дальнейшее пребывание в больнице сводилось бы к бессмысленному просиживанию штанов.
У Якунчикова имелись вооруженные люди.
Погрузка в машину прошла максимально позорно. Черепанов дежурил у передка, контролируя давление и нервно косясь на улицу. Кулибин уже оккупировал переднее сиденье, недовольно ворча из-за моих черепашьих темпов. Пара якунчиковских бойцов буквально забросила меня на задний диван. Простреленная нога полыхнула такой болью, что на пару секунд окружающий мир схлопнулся в черное пятно.
Рядом без малейшего энтузиазма угнездился Фигнер. Он сверлил взглядом заклепки и кожаные панели.
— Ее Императорское Высочество еще не успела вменить мне в обязанность сохранность вашей жизни, — процедил он сквозь зубы, — а вы уже лезете в железное брюхо без конной тяги. Многообещающее начало службы.
— Зато никаких жалоб на рутину.
— Я рассчитывал пережить хотя бы первый час без риска свернуть шею.
С переднего сиденья раздалось презрительное фырканье Кулибина:
— Юноша, если ваша шея пасует перед механикой, ей необходима тряска. Да и плохо вы знаете Саламандру, если надеялись не свернуть себе шею.
Вот же вредный старикашка.
Фигнер уставился на клубящийся пар:
— Этот автоматон чадит и смердит спиртом.
— Оно работает, а не чадит! — оскорбился изобретатель. — Извольте чувствовать разницу. Чадит бракованная печь, а машина — трудится!
Черепанов спрятал улыбку. Преодолев трассу Тверь-Москва, он превратился в укротителя, понимающего повадки металлического зверя через металл.
Машина рванула с места.
Разумеется, никакой плавности. Короткий рывок, глухой выдох из-под кожуха, после чего аппарат покатился. Больничные ворота исчезли позади, оставив нас наедине с ночным городом.
Первопрестольная встретила явление чуда молчанием. А затем грянул хаос.
Поворачивающий навстречу извозчик на порожних санях, узрев надвигающуюся железную будку без лошадей, дернул вожжи с такой силой, что его кляча едва не прокляла весь род людской. Мужик истошно завопил о нечистой силе. Заметив сопровождающего нас якунчиковского охранника с фонарем, он сбавил громкость, перешел на матерщинку и суетливо сдал в сугроб, имитируя уступку дороги высокородным господам.