Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

— Замечательно. В таком случае усвойте еще одну вещь. Ваше спасение держится на слепом везении, за которое приходится платить непомерную цену.
От этого прохладного тона я чуть ощетинился. Я в принципе не перевариваю нотаций в духе «так нельзя», особенно когда сам давно пришел к аналогичным выводам. В подобные секунды тянет огрызнуться. Благо, я сдержался. Устал от всех этих перипетий.
  
Княжна перевела взгляд на Фигнера. Поручик держался чуть поодаль, всем своим видом показывая готовность служить.
— Поручик, вы успели окунуться в происходящее, — сказала Екатерина Павловна. — Посему прошу вас содействовать барону в вопросах его охраны вплоть до выздоровления Ивана. Заменить такого человека невозможно, но все же. Раз уж вы смогли поймать татей, думаю у вас хватит ума и сберечь нашего ювелира.
Вредная она все же. Фигнер поклонился ей.
— Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.
Екатерина задержала на нем оценивающий взгляд.
— Я улажу вопрос о вашем переводе в Петербург. Ваше присутствие при бароне должно выглядеть официальным заданием. Пока же ссылайтесь на мой прямой приказ: вы помогаете навести порядок после покушения.
А у нее есть такие полномочия? Хотя, кто скажет слово поперек императорской сестре?
Я едва не влез со своими пятью копейками. Идея-то выглядела блестяще. Начни я сам подтягивать к себе поручика, это вызвало бы подозрения. А так Фигнер становился моим человеком на вполне легальных основаниях, как офицер, привлеченный к расследованию после ранения баронского слуги. Бумажная ширма, разумеется. Но как удачно все сложилось.
У самой двери в коридор великая княжна остановилась. Снаружи уже готовили сани, лакеи сменяли друг друга. Повернувшись ко мне, она сменила тон на более веселый.
— Искренне надеюсь, поручик окажется полезнее графа Толстого.
Ах ты ж… Узнаю Катишь. Толстой обладал талантом шуметь, давить авторитетом, опаздывать и лезть напролом, ошибаясь с тем же размахом, с каким жил. Однако Ивана привел именно он. В свое время граф резонно рассудил, что требуется человек, способный молча прикрыть спину. Без того давнего решения в темном переулке меня бы просто растерзали.
Я вскинул подбородок:
— Иван — человек графа Толстого. Учитывая события этой ночи, обвинять его сиятельство в плохой работе язык не поворачивается.
Все же не сдержался, Толя. Княжна мгновенно уловила подтекст и взгляд слегка потеплел.
— Заслуг графа никто не умаляет. Одна удачная находка есть. Иван выполнил свой долг. Но почему он отбивался практически в одиночку?
Крыть оказалось нечем. Она рассмеялась и даже фыркнула.
Возле самого выхода остановилась, будто прислушиваясь к еще не озвученным мыслям.
— Кстати, — заметила она будничным тоном, — Иван Петрович все-таки проиграл спор.
Не понял. О чем она?
— Кулибин?
Фигнер впервые за вечер растерялся, по его лицу читалось отчаянное непонимание.
На этом прощание завершилось. Екатерина смешливо хмыкнула. Лакей накинул плащ на плечи своей госпожи, пара охранников двинулась в авангарде, замыкающий прикрыл спину. Через минуту стихли шаги. Екатерина Павловна мчалась в свой московский дворец.
Послышался шум. На этот раз Беверлей покинул палату иначе, дверь распахнулась широко. Доктор вышел в коридор без дерганной торопливости, позволив собственному измотанному телу наконец-то проявить накопившуюся усталость, главная часть работы осталась позади.
Закатанные рукава потемнели. На лице взгляд победителя. У хирурга, упустившего пациента, глаза выглядят совершенно иначе. Час назад он говорил, что Иван жив, сейчас он выглядел хуже внешне, но лучше внутренне. Все же он лучший в своем деле. Я наконец-то расслабился в полной мере.
Весь вечер держался на голом ожидании, однако при виде врача слова застряли в горле.
— Да-да, жив ваш Иван, — произнес он. — Он выдержал, передумал умирать. Впереди угроза горячки, кровопотеря огромная. Тем не менее, я сделал все что было в моих силах.
— Доктор… — начал я и осекся.
Что в такой момент говорят? Дежурное «спасибо»? Благодарить за то, что несколько часов кряду он удерживал его жизнь, не дав ей утечь сквозь пальцы? Слишком мелко.
Беверлей всё прекрасно считал по моему лицу и поморщился.
— Оставьте благодарности. Терпеть их не могу. Скажете спасибо через неделю. Если, конечно, я не ошибся, тело Ивана не взбунтуется, а кто-нибудь из местных эскулапов не решит «помочь» мне чудодейственными мазями.
Голос у меня все-таки прорезался:
— Вы сделали гораздо больше, чем я смел надеяться.
— Я выполнил свой долг. И прекратите на меня так смотреть, Григорий Пантелеич.
Знакомые интонации. Значит, порох в пороховницах еще оставался.
Подойдя ближе, он привалился плечом к стене. Садиться врач явно опасался, рискуя больше не встать.
— Есть еще кое-что, — продолжил Беверлей. — Прескверная новость. Иван выжил благодаря своей чертовской выносливости. Я уже сталкивался с похожей бедой. На вас, Григорий Пантелеич. Тогда мне пришлось учиться на лету.
Прошлое накатило на меня. Да, было дело. Жар, насквозь мокрые простыни, чужие руки и голос Беверлея, плывущий где-то над лицом.
Долго же я тогда вбивал в Беверлея свои знания. И ведь удалось. Теперь он личный врач Екатерины.
Смерив меня раздраженным взглядом, он вздохнул.
— Вы были отвратительным. Нормальный больной хотя бы лежит смирно, избегая раздавать указания. Впрочем, будем откровенны: опыт работы с вами мне помог. Замешкайся я чуть дольше и Ивану бы этого не хватило.
Взгляд сам собой опустился на колени, где покоилась трость, надежная вещь. Раньше этот предмет казался временной подпоркой, эдаким символом пережитого да и просто полезным аксессуаром.
Беверлей заметил мой взгляд на трость и согласно махнул головой.
— Пережив эту ночь, ваш человек не вернется в прежнюю форму ни через неделю, ни через месяц. Выносливость будет восстанавливаться по крупицам, глубокое дыхание начнет отдаваться болью. А ходить станет совсем скверно. Вероятно, ему понадобится трость.
Иван с опорой в руке. Представить подобное было тяжело, ведь речь шла о человеке, привыкшем в санях закрывать меня плечом, а в незнакомом дворе незаметно заслонять собой самые уязвимые зоны. Он никогда не пускался в объяснения, предпочитая тихо делать работу.
Теперь этому монолиту придется искать опору.
До одури хотелось заявить что Иван вытянет, вскочит и зашагает как прежде, ведь таким людям ломаться не положено.
— Трость, — медленно повторил я. — Выходит, скоро у нас организуется тесный клуб джентльменов.
Шотландец посмотрел на меня вздыхая.
— Ивану требуется абсолютный покой. Запрещаю любые визиты и речи. Очнувшись и увидев вас в таком виде, он попытается вскочить. Рисковать результатами своей работы ради вашей взаимной преданности я не намерен.
— Без вашего дозволения я не зайду к нему, — заверил я.
Беверлей подозрительно прищурился.
— Звучит чересчур разумно. Меня это настораживает.
Вредный лекарь, однако. Плохо на него влияет Екатерина, становится таким же ершистым.
Оторвавшись от стены, доктор выпрямился. Хирург, вырывающий жертву из лап смерти, расплачивается собственными жизненными соками. Просто его раны остаются невидимыми.
— Вам необходим отдых, — заметил я.
Он махнул головой и направился на выход.
Уже шагнув за порог, он бросил через плечо:
— Григорий Пантелеич, ваша старая травма сегодня сослужила отличную службу. Люди склонны верить, будто пережитая боль забирает силы. Изредка она возвращает долги. С задержкой, но возвращает.
Этому он тоже у Екатерины научился? Озадачить на пороге перед уходом?
  
Фигнер задумчиво протянул:
— Постепенно начинаю понимать, почему ваше окружение держится за вас больше, чем предписывает долг службы.
Я иронично приподнял бровь. Это когда он успел такие выводы сделать? Целенаправленно наводил справки обо мне?