Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)

Сам Хозяин восседал в большом кресле за столом, где я заметил даже не электрическую пишущую машинку, а персоналку, судя по форме AppleII, ну такому пижону, как Решетов, конечно, подходил именно этот комп. Тут же лежала стопка книг, диктофон, и металлический ящик, но поменьше, чем у «кассира» на аукционе. Кроме двух горилл-охранников, стоявших у дверей тут же, я увидел наших ребят — Витька, Севку и Никиту.
  
— Ну вот, все в сборе, — обронил Решетов, когда я вошёл. — Вот ребята, ваш гонорар, как обещали. Витя — тебе. Это тебе Никита. Это Всеволоду. Молодцы, идите.
Меня он не назвал. И я остался стоять у стола. И когда ребята проходили мимо, Витек бросил:
— Мы тебя ждём в машине.
— Нет, Витя, Роберт Князев останется, — отчеканил прокурор. — У нас с ним разговор будет. Предложение к нему есть. Уж очень хорошо пел.
Последние слова он сказал с иронией, и я понимал, что это финал. Но почему-то не испытывал никакого страха. Лишь облегчение, что, наконец-то, всё закончится.
Когда за пацанами закрылась дверь, прокурор сделал едва заметный кивок головой. И тут же я услышал шаги за спиной, но обернуться не успел. Передо мной нарисовался один из охранников, снял с моего плеча футляр с гитарой, поставил рядом. Схватив за руки, захлопнул на запястьях наручники. Второй пододвинул к столу кресло поменьше, усадил меня туда. И застыли рядом, как статуи.
Решетов с какой-то зловещей улыбкой отодвинул кресло, встал. Оказавшись возле меня, сорвал с меня парик и сдёрнул усы. И я впервые вздохнул свободно. А прокурор бросил парик на стол, и вновь развалился в кресле, изучая меня, как мелкое насекомое. Повисла неуместная пауза, которую первым решил прервать я.
— И кто меня сдал? Борис или Марина?
У Решетова непроизвольно взлетели вверх брови и даже чуть разошлись его пухлые губы. Он явно удивился.
— Борис? Марина? С чего ты это взял? Я узнал тебя сам.
— Интересно как? Ты видел меня все один раз, когда я был стриженный и без усов.
— Ты недооцениваешь себя, — криво ухмыльнулся прокурор. — А голос? Он такой у тебя узнаваемый.
— У меня разговорный голос и певческий различаются. Ты не мог слышать, как я пою.
Он тихо и как-то слишком самодовольно засмеялся. Потом вновь стал серьёзным, даже черты лица стали жёсткими, а глаза потемнели.
— У Марины много твоих записей. У неё даже есть концерт, где ты пел с Дином Ридом в Берлине! — он поднял вверх указательный палец. — Голос у тебя настоящий оперный. Если бы пел на эстраде много бы лавэ получал. За левые концерты.
— Решетов, я попал в твой дом совершенно случайно. Поверь. Не знал, куда еду. Если бы знал, не приехал. Я не собирался возвращать Марину.
Он не ответил, лишь глаза сузились.
И тут распахнулась дверь, пробежал ветерок, и я машинально обернулся. Мимо пробежала Марина в том же самом ярко-синем платье с золотой вышивкой по краю, встала перед столом. Решетов весь как-то напрягся, увидев ее, чуть привстал. Но потом упал обратно, словно без сил.
— Петя! Ты обещал не убивать Туманова! Отпусти его! — воскликнула она.
Прокурор не вышел, а вылетел из-за стола, взял мягко девушку за руку, прижал к своим губам, погладил.
— Мариночка, он слишком много узнал. Пойми.
— Он ничего не расскажет!
— Он уже рассказал. Он успел позвонить в милицию.
Я наблюдал эту семейную сцену с гадливостью. Действительно прокурор сразу как-то уменьшился в размерах, что ли, размяк. Но явно выполнять условия Марины не собирался.
Она тяжело задышала, посмотрела на меня, но взгляд её скользил по мне, уходил куда-то вдаль, будто она не видела меня, а думала о чем-то своём.
Решетов отвёл ее в сторону и стал тихо увещевать. До меня долетали лишь обрывки фраз: «мы не сможем жить спокойно, если он будет…», «он опасен». Они вместе решали мою судьбу, и это выглядело очень странным. Если Марина разлюбила меня, то к чему этот цирк?
Наконец Марина громко и твёрдо сказала: «Хотя бы дай мне с ним попрощаться». И почему-то мне стало смешно, все выглядело так театрально, неестественно, будто я присутствовал на постановке бездарного режиссёра. Но Решетов так мило расплылся в улыбке, что я передёрнулся. Наверно, если бы крокодилы-убийцы умели улыбаться, то это выражение на их морде возникало бы перед тем, как они готовились заглотить новую жертву.
Кто-то громко постучал в дверь, и Решетов даже не сказал: «Войдите», как створки разошлись и внутрь прошли два дюжих парня, которые тащили здоровенный чемодан. Они донесли его до журнального столика, который стоял около пухлого кожаного дивана. И открыли. Я увидел, что там уложены деньги, но не в банковских упаковках, а просто пухлые, разной толщины пачки. Прокурор вальяжно подошёл, вытащил одну, одобрительно хмыкнул и бросил обратно.
А меня словно током поразило — я вспомнил эту пачку, перетянутую аптекарской резинкой в руках того самого амбала, которого так растрогал «Владимирский централ». И вся мошенническая схема Решетова предстала передо мной в ясном и понятном свете.
Когда мужики унесли этот здоровенный чемодан, Решетов бросил взгляд на охранников, что стояли рядом со мной и скомандовал:
— Тащите его вниз, — скомандовал, но, обернувшись к Марине, мягко предложил: — Дорогая, пойдём. Ты не должна пропустить финал.
Охранники грубо подняли меня под мышки, потащили в коридор. Мы оказались около абсолютно голой стены, но один из охранников нажал незаметную круглую кнопку. С тихим шорохом разошлись створки, а за ними оказалась клеть большого лифта.
Когда подошёл прокурор с Мариной, мы все загрузились в кабину, и она так же тихо, почти бесшумно, унесла нас вниз.
И перед моим взором предсказуемо возникло то самое помещение, где я нашёл те странные трубы, прикрученные толстыми болтами к полу. Но теперь запах газа почти исчез, и яркий свет бил из плоских прямоугольных ламп, висевших на низких кронштейнах.
Один охранник приковал меня наручниками к трубе, а второй связал толстой верёвкой внизу ноги.
Но даже это не испугало меня. Зато я увидел зрелище, которое залило мою душу щенячьим восторгом. Рядом с другой трубой стоял прикованный Борис. Я бросил на него взгляд, но он даже не повернул ко мне голову. Мерзавец.
Решетов довёл Марину до большого кресла, обтянутого потёртой бежевой тканью, она присела туда. И сам встал рядом. А его гориллы выстроились вдоль стены, где я заметил массу деревянных ящиков с надписью поперёк «Огнеопасно». А также кучу канистр из белого пластика. И какое-то странное устройство с рычагами, лампочками и торчащей антенной.
— Решетов, а зачем ты Бориса сюда притащил? Он ведь предатель.
Прокурор подошёл ближе ко мне и проронил:
— Я Боре никогда не доверял. Но знал, что он обязательно притащит тебя.
— Я ничего не знал об этом, Пётр Сергеевич, — в голосе Бориса звучала какая-то совершенно детская обида. — Не знаю, как Туманов здесь оказался. Черт бы его побрал!
— Это уже не имеет значения, — усмехнулся Решетов. — Я уже все решил. Марина, дорогая моя, попрощайся с Тумановым. Дальше тебе будет неприятно смотреть на то, что произойдёт.
Марина медленно встала, грациозной походкой подошла ко мне. На лице у неё не отражалось ничего — холодная маска равнодушия.
— Прощай, Олег, мне было хорошо с тобой.
Обняла меня за шею. Пристальный взгляд. Тяжёлый вздох. И вдруг прижалась к моей груди всем телом, обхватила руками ниже пояса. И я ощутил укол в руку чем-то металлическим, перехватил эту штуку, с радостью понимая, что это такое. И обронил:
— Мне тоже было хорошо, Марина. Будь счастлива с тем, кого любишь.
  
Она вскинула головку, покусала губы и твёрдо ответила:
— Буду. Обязательно.
Развернувшись, подошла к Решетову. Он улыбнулся, обхватил ее за талию, прижал и вновь я увидел, как властный прокурор вдруг превратился в глупого телёнка, или в комнатную собачку, готовую улечься у ног девушки, чтобы она могла поставить ноги. Я едва не расхохотался. Но тут же взял себя в руки, у меня появился шанс уцелеть, и я хотел использовать его.