Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (СИ)

— Я надеюсь, что вы передумаете, — сказал немец.
Сделал жест охраннику, и тот заставил меня встать и вывел в коридор, провёл до камеры. И я услышал за спиной, как поворачиваются ключи в замке. Уселся на табуретку, и задумался. Положение моё виделось как абсолютно безнадёжное. Что я мог сказать этому Гансу? Максимум, что меня завербовали как информатора. И сделал это Юрген Ланг. Но наверняка эти спецы уже проверили это. Хотя, конечно, если бы я реально кого-то знал, никого бы не сдал. Но проводить время в тюрьме, даже в такой неплохой, как эта, мне совершенно не хотелось. Но у меня внутри шевелился червячок сомнения, что немцы хотели, чтобы я сдал какую-то резидентуру. Не дураки же они? Уж выяснили, что ни с кем я в контакт не вступал. И может быть, они хотят меня завербовать? Но как они поверят мне? Что я вот так соглашусь?
  
Хотя я старался говорить с этим Гансом с иронией, скрывая свои чувства, но не испытывал никакого страха, только злость и досаду, что меня опять закатали в тюрьму. И меня мучила одна мысль очень сильно — сдала ли меня Хельга этим немцам? Почему она стала так холодно ко мне относиться? Что хотела сказать напоследок? То, что она могла успеть сообщить обо мне по телефону, пока я обходил залы в Старой Пинакотеке, я понимал. Но что она могла сказать? Что я обожаю машины? Черт возьми, если бы я знал, что это станет уликой против меня⁈
На следующий день после прогулки в бетонном «мешке», закрытом сеткой, охранник не отвёл меня в камеру обратно, а привёл в бассейн. Длинное помещение абсолютно без окон, с невысокими потолками, в грязно-жёлтой гамме — стены отделаны керамической пожелтевшей плиткой, три дорожки на двадцать пять метров, трёхметровая вышка. Несколько ярусов трибун с пластиковыми красными креслами. Запах резины, хлорки, человеческих тел, казалось, въелся в плитки навечно. Здесь меня поджидал ещё один персонаж, крепкий мужчина лет сорока-сорока пяти, в белом халате, наброшенном на офисный костюм, но в кедах. Лицо с благородными чертами, маленький рот, выступающий волевой подбородок, и «греческий» нос — длинный, без ложбинки между лбом и спинкой носа.
— Переоденьтесь, господин Туманов, — приказал он по-немецки, не представившись. — Проведём несколько тестов.
Охранник отвёл меня в раздевалку, где на скамейке возле открытого шкафчика были выложены плавки. Я стащил свою арестантскую робу, бросил рядом и надел плавки.
Когда мы вернулись, мужчина сказал уже более мягко:
— Сто метров, четыре круга. Любым стилем.
Я прыгнул в воду, немного ополоснулся, вылез на бортик и посмотрел на моего «тренера», который держал в руках секундомер.
— На старт, — бросил он. — Начали!
Я прыгнул в воду ласточкой, и довольно лениво проплыл до конца бассейна, но потом взял азарт, и я ускорился. И когда вылез на бортик, ощутил, как приятно гудят мышцы. Доктор взял меня за запястье, посмотрел на секундомер. И вынес вердикт:
— Средне. Вы плыли на уровне олимпийского рекорда, а пульс у вас всего семьдесят. Вы можете лучше.
— А зачем стараться, доктор? Вы что из меня хотите сделать бойца спецназа?
— Для себя надо стараться. Для себя. У вас хорошая спортивная форма, но вы ленитесь. Вместо кубиков на животе уже вырос жирок.
— В Германии вкусное пиво, — ухмыльнулся я.
— Это верно. Но здоровье превыше всего. Попробуем иначе.
Он сделал жест охраннику, который стоял с другой стороны бассейна. И тот ушёл, вернувшись с мужиком, ниже меня ростом, но шире в плечах, с будто бы нарочито рельефными бицепсами. Узкий таз, хорошо развитые ноги. И голова абсолютно голая, как бильярдный шар. Короткая мощная шея без предупреждения, переходящая в затылок. Он лениво осмотрел меня с ног до головы, двигая челюстями — видно жевал резинку.
— Гельмут, с этим господином вам надо проплыть двести метров. Пожалуйста, на старт.
Немец сплюнул на ладонь кусок жвачки, аккуратно опустил в ведро около скамеек. И подошёл ко второй дорожке.
— Чем плыть будем? — поинтересовался у меня хриплым голосом, явно стараясь, чтобы он звучал ниже обычного, не поворачивая головы.
— Вольным стилем, — ответил я.
Мужик хмыкнул. И когда доктор объявил старт, прыгнул в воду и, как мельница, заработал руками и ногами. Я сразу отстал, но старался наращивать усилие постепенно, входя в свой обычный режим и когда ощутил, что достаточно прогрел мышцы, начал прибавлять, разрезая прохладную голубую воду резкими взмахами рук, и барабаня ногами.
И когда финишировал, то увидел, что Гельмут уже у бортика, но в его взгляде было изумление, словно он увидел дракона.
Я вылез на бортик, и доктор вновь измерил мне пульс и довольно причмокнул:
— Ну вот, видите, уже лучше, сто пятьдесят. Гельмут, спасибо. Иди отдыхай.
— Я хочу ещё один заплыв, — прочистив горло, проворчал мужик хмуро.
— Сможете, господин Туманов? — доктор как-то слишком мягко взглянул на меня, а когда я кивнул, добавил: — Каким стилем хочешь, Гельмут?
— Баттерфляем! — выпалил тот, гуляя желваками и двигая челюстями. — Сто метров.
Мы вновь встали на тумбы, я прыгнул в воду. Баттерфляй по-английски «бабочка», стиль сложный, плыть им тяжело. Но я умел и любил его. И когда закончил четвёртый круг, обнаружил, что Гельмут отстал буквально на полсекунды. Он полоснул по мне злым взглядом, вылез на бортик, тяжело дыша. И когда я последовал за ним, заметил, как доктор удовлетворённо улыбается.
Не попрощавшись, Гельмут развернулся и зашагал прочь, чуть сутулясь, опустив длинные руки, как орангутанг.
— Ему причиндалы мешают плыть быстрее, — пошутил я по поводу сильно выступающих половых органов. — Тормозят.
Доктор покачал головой и сказал:
— Идёмте в тренажёрный зал. Если не устали, конечно. Наденьте носки и кроссовки.
Он кивнул в сторону скамейки, где я увидел белые с красными полосками кроссовки и аккуратно выложенные носки. Обувь пришлась мне впору.
Охранник сделал шаг ко мне, протянув наручники, но мой «тренер» сделал ему жест, мол, не надо. И мы отправились куда-то на второй этаж. По металлической скрипучей лестнице. Здесь оказалось небольшое помещение с разными тренажёрами. И я уселся на велотренажёр, покрутил педали, и доктор опять остался недоволен.
— Давайте тогда на беговой дорожке попробуем.
Он установил режим на экране, и я начал пробежку. Но тут черная резиновая лента под ногами стала убыстряться, все сильнее и сильнее. А я не мог с неё соскочить. Я уже начал задыхаться, как темп стал спадать. И когда дорожка остановилась, я уцепился за прорезиновые ручки, тяжело дыша и посмотрел на своего мучителя:
— Вы садист, доктор Менгеле.
А он покачал головой, бросил взгляд на экран, где отразились мои параметры и, наконец, удовлетворённо подытожил:
— Ну вот совсем хорошо. Пульс двести. Бежали хорошо. А задыхаетесь, потому что надо тренировать лёгкие. Не лениться.
Подал мне белое махровое полотенце, которым я вытер пот и повесил на плечо. Взглянул на него вопросительно, мол, что ещё за пытку он придумает.
Он показал жестом на скамейку у стены, куда я уселся, вытянув усталые ноги. А он сел рядом. Помолчал и вдруг сказал:
— Вам лучше согласиться с предложением.
— С каким? Скажу вам честно, доктор, я никакой не агент ни Штази, ни КГБ. Меня хотели завербовать в ГДР, но им не удалось. И человека, который это пытался сделать, я вам не назову, даже если вы меня на куски будете резать.
— В этом нет необходимости. Мы предлагаем вам работать с нами.
— С вами? Ради чего?
— Ради освобождения вашего народа от власти коммунистов.
— О! — я коротко рассмеялся. — Когда нацисты в 41-м вошли в СССР, они тоже предлагали освобождение от власти большевиков. Только все это вылилось в восемь тысяч сожжённых деревень вместе с жителями. Почти тридцать миллионов погибших советских людей. Гитлер считал русских, славян недочеловеками. Унтерменш.
  
— Гитлер был фанатиком, безумцем. Военные аристократы, среди которых был мой отец, презирали его, — почему-то задумчиво произнёс мой собеседник. — Они отговаривали этого «ефрейтора» нападать на Россию. Но он не послушал. Он говорил, что сомнёт русских, чтобы получить богатства России для уничтожения Черчилля. Гитлер очень ненавидел его.