"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
Единственное, что я понял из объяснений Суворовой, это то, что рений у неё как-то превращался в органическую жидкость, страшно ядовитую, кстати. Потом молибденовая проволока в эту жидкость как-то макалась, а затем в вакууме при трёхстах градусах органика эта разлагалась и на проволочине появлялся микронный слой чистого рения. Даже сильно тоньше, чем микронный, но все равно сплошной — и тут же изготовленная приемной дочерью лампа очень хорошо это доказала.
Стекольная мастерская института была давно уже заточена именно "под Машку", хотя в основном все же занималась изготовлением химической посуды. Но лампу изготовить — для "дочки" было делом плевым, ровно как для увлекшегося радиоделом Степана рассчитать этой лампы конструкцию. Не для производства, понятно, а так, прикидочно — но пока мы со Стёпой измеряли режимы работы первенца, выпущенного в "старом форм-факторе" (то есть размером со "свечку"-миньон из моего прошлого будущего), Мария собирала уже новую лампу: усилительный пентод в колбе полутора сантиметров диаметром и длиной сантиметра в три. Старую она сделала уже дня три назад, а новую без моего "благословения" не начинала: брату она верила, но только как младшему брату.
Конечно, Стёпа эту лампу рассчитал уже давно — для чисто рениевого катода, и куча готовых заготовок (включая нужные стеклянные трубочки и контактные площадки) были запасены заранее — но вот собрать из всего этого крошечную лампу "на коленке" могла только Маша. И брат ей люто завидовал — по доброму, конечно — что очень стимулировало его обучение. Он ещё в четырнадцать бегал на лекции в Царицынский институт, причем математику "брал" на втором курсе, и даже сделал несколько очень полезных изобретений. Но старшая сестра была для него на недосягаемой высоте: она успела не только получить от бывшего царя последний выданный домом Романовых орден, но и первый орден от нового правительства: Игнатьев, узнав о том, что радиостанции сделаны в значительной степени благодаря работе этой девочки, наградил ее "Владимиром". Не по статусу ("Станислава" у Машки не было), но Игнатьев сказал, что "за военные заслуги награждаем, ну не "Георгия" же девушке твоей давать…"
Ольга Александровна оторвала нас со Стёпой от важнейшего дела: мы сидели и медитировали на печку, в которой производился отжиг поглощенных стеклом новой лампы газов. Спасибо доброй женщине: процесс вообще-то занимал сутки…
За это вечером Стёпа на меня очень обиделся: оказалось, что я просто забыл ему рассказать о приезде к нам в гости Сэма Клеменса. Маша, тоже поначалу решившая обидеться, перед уходом в спальню все же подошла и меня успокоила:
— Марк Твен всё равно никуда не уехал, завтра утром познакомимся. Если бы ты сказал, то я бы волноваться стала, лампу бы плохо сделала. А лампа — она важнее Марка Твена. Потому что она — первая.
Спал я спокойно. И проснулся, пребывая в добродушном довольстве жизнью — ровно до тех пор, пока в окно не выглянул. Оказалось, что далеко не все разделяют Машкин взгляд на жизненные приоритеты: напротив дома стояла нехилая такая толпа народу, а над толпой даже развевался транспарант с надписью "Жители Царицына горячо приветствуют Марка Твена на своей земле". Хамьё, вот что я скажу: земля-то вокруг была исключительно моя, родовое, можно сказать, поместье. Ну ладно бы дети собрались, так ведь вполне себе взрослых людей в этой толпе было большинство, причем большинство, радостно вытаптывающее расположенный напротив нашего дома сквер…
Камилла, вставшая у окна рядом, с тоской произнесла:
— Ну вот, теперь кусты в сквере придется заново сажать. Ты бы Кузьке сказал — пусть порядок наведет.
Кузька уже года три состоял в должности "коменданта" рабочего городка, но вот какой-нибудь полиции в его распоряжении не было…
— И обрати внимание, — продолжила жена. — Из городка никого тут нету. Все на работе, делами заняты — а собрались только бездельники из города. Интересно, если бы они пошли поля в каком поместье вытаптывать, что бы с ними хозяин сделал? Так ведь не пойдут — а к нам, так всей толпой так и прутся… ты бы распорядился, чтобы сделали как у Гаврилова.
— Ты собиралась Сэму экскурсию устроить… какая ожидается программа? Я просто заранее интересуюсь, чтобы чего-нибудь интересного не пропустить. И что там у Гаврилова? Я этот момент тоже как-то упустил.
— Интересного ты ничего не пропустишь. После завтрака мы отбываем в Епифань, на, как ты говоришь, автобусную экскурсию. Едут я, мистер Клеменс, Лена-переводчица, Оля Мельникова…
— Оля — это кто?
— Дочка Михаила Федоровича. Она у Леры Федоровой в издательстве работает, редактировала переводы Марка Твена как раз. Девочка хорошая, Лера за нее попросила. Ну и сама Лера, конечно. А у Гаврилова — он весь рабочий городок забором обнес, и теперь внутрь кроме как рабочие и их семьи входить не могут. Прошлой зимой нищих в Калугу набежало как бы не больше чем в Москву, пару раз магазины, говорят, грабили… а в Епифань мы поедем через Камышин, Саратов и Ставрополь — Сэм как раз попросил ему наши городки показать. Мне все равно нужно в Ставрополь заехать, там на автозаводе дозаторы для Епифаньского завода забрать.
Хм, забавно. Хотя уже два года царь в стране не правит, дворянское собрание не только не загнулось, но и увеличило свое влияние. Однако за "девочку Олю" просит не предводитель, а промышляющая тяжким издательским трудом Валерия Ромуальдовна — потому что госпожа Фёдорова "самому Волкову заказы исполняет". И не "издатель Фёдорова" гордится, что у нее дочь предводителя работает, а предводитель гордится тем, что его дочь — редактор у Леры…
Как там в "Жизни на Миссисипи" было? "Заткнитесь все, я на самой "Принцессе" парикмахером работаю"? Сэм Клеменс жизнь познал в мельчайших деталях.
Проводив после завтрака путешественников (на что ушло почти полных два часа — и не по вине писателя или моей жены), я заехал в "комендатуру" к Кузьке. Несмотря на "сытую жизню", как он сам обрисовал своё текущее положение, он оставался таким же тощим и таким же шустрым — и имя он, в отличие от "прошлого раза", менять на "благородное" не стал: "один я Кузька, им и останусь". Впрочем, на его должности не зажируешь особо, одних дворников у него в "хозяйстве" было больше сотни. В конторе у него было, как всегда, людно и шумно, а в "кабинете" коменданта я застал только Кузькиных племянников.
— Школу прогуливаете?
— Нет, дядечка Александр Владимирыч, нас дядя отпросил — помогаем ему вот. Нынче же расчёт за начало месяца, мы ему вот в расчёты и помогаем теперь. В школе о том знают, учитель по арифметике наоборот хвалит…
— Ну если хвалит, тогда ладно… а дядька-то где?
— Да сейчас уж и придет…
Дверь распахнулась и в кабинет действительно ввалился Кузька, весь красный и полный идиоматических выражений.
— Добрый день!
— И вам здравствуйте, Ляксандр Владимирыч. Вы уж звиняйте, эта татарва иных слов не понимает, приходится лаяться, грех на душу брать… А хорошо, что Вы зашли: господин Луховицкий, я слыхал, военным машину делает, снег с дорог сгребать — так я как раз попросить две таких машины собирался.
— А зачем две?
— Так вдруг одна сломается…
— Бумагу пиши, подумаем. Снег убирать — это хорошо, но машина денег стоит… а мне перед Марией Иннокентьевной как без бумаг отчитываться?
— Щяз, мальчишкам скажу…
— Сам пиши, а то не приму! — Кузька читать и писать умел, но не очень грамотно, так что я старался его стимулировать. — А зашёл я по делу: ты знаешь, что за забор Гаврилов в Калуге вокруг городка поставил?
— Так это… знаю. Говорят, что точь-в-точь как Воронеже. Только, говорят, в Калуге забор вышел красный, а вот в Воронеже — он желтый. Ну, кирпич у них такой, желтый весь… Красиво получилось — ну чисто Кремль Нижегородский. В Калуге-то я не знаю, не видел, а вот в Воронеже — душа радуется глядя.