Ссыльный (СИ)

— Не застал, — покачал головой я. — Видимо, запустили.
— Жаль, — она вздохнула. — Красиво там было…
Вот тут-то Илья Андреич Краснов, молчавший до сих пор и молча наливавшийся крымским вином до цвета варёной свёклы, и заговорил. Может, его подтолкнуло то, что Варвара весь обед смотрела не на него, в то время, как он её глазами буквально пожирал, не скрываясь. Может, вина он выпил больше, чем следовало… А может, просто дурак. Бывает и такое.
  
— Говорят, зельем из цветов и трав того садика, барина тамошнего, Алексея Григорьевича, и приворожили, — громче, чем стоило бы, проговорил он, как бы ни к кому не обращаясь. Он же, говаривают, с ведьмой болотной путался. Вот она и опоила возлюбленного, чтоб к себе привязать. Даже удивительно, — он хихикнул, пьяно и гаденько, — что не лягушонок вместо наследника получился.
За столом стало тихо. Козодоев замер с бокалом на полпути ко рту. Сабуров перестал жевать. Лихачёв опустил глаза. Варвара побледнела.
Все напряжённо и немного испуганно ждали моей реакции — и она таки воспоследовала.
Молча взяв свой бокал, в котором оставалось ещё на треть тёмного, густого и такого вкусного крымского вина, я встал, слегка потянулся — и выплеснул вино прямо в лицо Краснову.
Вино потекло по его щекам, по подбородку, по щегольскому сюртуку, закапало на скатерть красными пятнами. Краснов разинул рот, заморгал, задёргался…
Тишина стояла такая, что я слышал, как вино капает со стола на траву.
— Если вы сейчас не возьмёте свои слова обратно, — тихо и спокойно проговорил я, — мы будем стреляться, и оскорбление, нанесённое мне, памяти моего отца и моей матери, вы смоете кровью.
— Да я… — Кажется, Краснов понял, что зашёл слишком далеко. Он хватал ртом воздух, шаря глазами по лицам за столом в поисках поддержки и не находя её ни в ком из присутствующих. — Да я же не… я просто… к слову пришлось… Я…
Я посмотрел на его залитый вином сюртук, на трясущиеся губы, на бегающие глаза… Ни извинения, ни отказа — мычание. Как будто он тянул время, надеясь, что кто-то вмешается, разведёт, замнёт…
Вот только желающих не находилось. Да и я не собирался давать ему время на то, чтобы обладатель этой тупой башки сообразил, что извинения — это самое малое, чем он может сейчас отделаться. Уж очень руки чесались прострелить гадёнышу голову.
Я бросил взгляд на Козодоева — тот сидел неподвижно, с каменным лицом, и с интересом наблюдал за ситуацией. Стало быть, хозяин стола не будет против того, что обед завершится столь неожиданно.
— Ну что ж, — я поставил бокал на стол. — Извинений я не услышал, а, стало быть — будет дуэль.
И в повисшей над столом тишине стало слышно, как где-то за оградой закаркала, будто рассмеялась, ворона.
  
Глава 17
 
За столом зашумели.
— Ну что вы, Александр Алексеевич, — Мошнин из Малого Храпья даже пирог отложил, что само по себе свидетельствовало о серьёзности момента. — Погорячились оба, с кем не бывает, давайте-ка по мировой, а? Илья Андреич, ну скажите ж ему, что не со зла, ну…
Краснов молчал. Сидел, залитый вином, и глаза у него бегали — от одного лица к другому, лихорадочно, как у зверька, попавшего в капкан. Искал спасения. Ну-ну.
— Помилуйте, — вступил Вершинин, поправляя пенсне, — Александр Алексеевич, стреляться из-за застольной болтовни, это, знаете ли…
— Назвавшему себя дворянином, — перебил я, и голос мой звучал ровно и буднично, как если бы я обсуждал погоду, но при этом веско и с нажимом, — надобно либо уметь держать язык за зубами, либо отвечать за свои слова. Оскорблена память моего отца. Извинений я не услышал. Стало быть — стреляемся.
Козодоев сидел с каменным лицом и молчал, и в этом молчании было больше, чем во всех причитаниях Мошнина. Хозяин стола не вмешивался, а, стало быть, был не против такого развития событий, и с интересом ждал, чем кончится дело. По-моему, его даже забавляла ситуация, в которую попал Краснов-младший.
Я повернулся к Калинину. Секретарь канцелярии сидел на своём месте и смотрел на меня бесцветными глазами, в которых не читалось ни сочувствия, ни осуждения, ни даже любопытства. Беспристрастный чиновник в своей хрестоматийной форме.
— Сергей Авдотьевич, — обратился я к нему. — Не окажете ли честь быть моим секундантом?
Калинин моргнул. Впервые за всё время, что я его наблюдал, на его лице отразилось нечто, похожее на эмоцию.
Я же, в свою очередь, преследовал здесь некий интерес, призывая секретаря канцелярии в секунданты. Его присутствие и даже участие придаст делу, как бы это сказать, официальности. Представитель власти на дуэли. Потом не скажут, что пьяная драка, — скажут, что всё честь по чести: настоящий поединок, при секундантах, всё по правилам.
Калинин помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы показать, что решение далось ему нелегко, и кивнул.
— Извольте.
— Я буду секундантом Ильи Андреича, — подал голос Сабуров. Встал, одёрнул сюртук, расправил пышные усищи. Бывший офицер, для него дуэль — дело привычное, не первая и, вероятно, не последняя. Краснов посмотрел на него с облегчением утопающего, которому бросили ветку. Правда, что толку с ветки той, если плавать только топориком ко дну умеешь?
Козодоев вздохнул и поставил бокал на стол — аккуратно, как ставят точку в разговоре.
— Позвольте, господа, — проговорил он тоном человека, делающего последнюю, заранее безнадёжную попытку, — да у нас, пожалуй, и пистолетов-то подходящих нет. Из чего ж вы стреляться-то изволите? Мои охотничьи — не того калибра, не для дуэли…
— У меня есть, — сказал я. — В дорожной суме, на конюшне. Как раз очень даже подходящая пара. Не просто подходящая — предназначенная для этого. Дуэльная.
По столу прошёл нервный тихий ропот.
Дуэльные пистолеты в дорожной суме, как другой бы вёз сменную рубаху, для этой местности были в новинку. До этой минуты, полагаю, здешние обитатели считали нового соседа из Малого Днища молодым дурачком, которого за какую-то провинность задвинули в глушь, а слухи о причинах этого — изрядно преувеличенными.
Но молодые дурачки не возят с собой дуэльных пистолетов, как не возят их и те, кому незачем. А мне, стало быть, есть зачем. Стало быть, не в первый раз. И сейчас, глядя на мою усмешку, господа поняли, что слухи вдруг могут оказаться очень даже достоверными…
Краснов, кажется, тоже это понял и побледнел ещё сильнее. И без того бледный сидел, а тут вовсе позеленел, будто его мертвяк укусил.
Я бросил взгляд на Варвару. Та сидела, откинувшись на стуле, с бокалом в руке и наблюдала за происходящим с холодным, почти научным интересом. При взгляде на Краснова во взгляде её мелькнуло нечто, что я бы назвал брезгливым сочувствием — так смотрят на муху, упавшую в суп: и противно, и жалко, и вылезти уже не сможет, и блюдо испорчено. Она понимала, чем это кончится. Все, пожалуй, понимали. Кроме, может быть, самого Краснова, который ещё на что-то надеялся.
Козодоев покачал головой.
— Ну, что ж, — проговорил он, — раз так… Пошлите кого-нибудь за оружием его благородия… Да коновала кликните. Пусть уж всё честь по чести будет.
Пистолеты принесли быстро. Тот самый мальчишка с конюшни приволок футляр, обеими руками прижимая к груди, как святыню. Я принял ношу, поставил футляр на стол, щёлкнул замками и откинул крышку.
В бархатных гнёздах тускло блеснули Лепажи.
Над столом повисло молчание. Все разглядывали пистолеты. Нарезные, капсюльные, ореховые ложи с серебряными накладками, стволы — воронье крыло… Серьёзное оружие, иной чиновник средней руки и за год на такое не заработает, и все, кто хоть немного разбирался, это поняли.
  
Бобров крякнул. Сабуров склонился над футляром и присвистнул — коротко, одобрительно, как присвистывает офицер при виде хорошего коня. Даже Вершинин вытянул шею и поправил пенсне.
— Серьёзное оружие, — проговорил Сабуров. — Не для баловства…
— С таким не балуют, — согласился я.