Ссыльный (СИ)

Секунданты приняли пистолеты, осмотрели и принялись заряжать. Сабуров — привычно, по-военному, без лишних движений, споро и ловко. Калинин — осторожнее, аккуратнее. Видно было, что для него это дело не столь привычное, но руки не дрожали, и что делать, он знал.
— Кто стреляет первым? — спросил Сабуров, закончив.
Я пожал плечами, решив проявить великодушие.
— Пусть решает жребий.
  
Сабуров кивнул, порылся в карманах и продемонстрировал нам две пули. Одну он завернул в салфетку, завёл руки за спину, перемешал пули, зажал в кулаках и протянул обе руки Краснову. Тот, помедлив, ткнул пальцем в правый кулак. Сабуров разжал руку. На ладони лежала пуля, завёрнутая в салфетку.
— Первым стреляет Илья Андреич.
Краснов слегка воспрял духом. Первый выстрел — уже хороший шанс, особенно если руки не дрожат. Вот только это мало поможет Илье Андреичу. У него не то, что руки дрожали, его всего колотило крупной дрожью. Мне даже мерзко стало, и на какую-то секунду я даже захотел простить парня. Однако вспомнив, что именно он сказал, тут же передумал. За языком следить надо.
— Не возражаете, Александр Алексеевич? — окликнул меня Сабуров.
Я лишь пожал плечами. Первый — так первый. Судьба такая, значит.
— На позиции, господа, — скомандовал Сабуров.
Секунданты отмерили пятнадцать шагов, безжалостно шагая прямо по козодоевскому газону. Хозяин поморщился, но промолчал. Ну, ничего, Михал Василич, трава новая вырастет, а кровь дождиком смоется. Наверное.
Я скинул сюртук и повесил на спинку стула. Проходя мимо стола, подхватил свой бокал и протянул лакею:
— Будь добр, плесни-ка.
Лакей трясущейся рукой налил мне вина, расплескав половину на траву, я благодарно кивнул, отхлебнул и пошёл на позицию прямо с бокалом в руке.
Я спокойно добрёл до нужного места и повернулся. Лепаж привычно лежал в правой руке, опущенной вдоль тела. Бокал я оставил в левой. Ворот рубахи был расстёгнут, лёгкий ветерок трепал вихры.
Передо мной были пятнадцать шагов стриженого газона, а в конце этих шагов — Илья Андреич Краснов, державший пистолет так, словно тот мог укусить. Руки ходили ходуном, лицо — белее скатерти, по которой он давеча размазывал крымское вино.
Сбоку у стола застыли зрители. Компания, только что мирно обедавшая под липами, теперь стояла кучкой, и на лицах были написаны эмоции, какие бывают у людей, наблюдающих нечто, что они одновременно и не хотят видеть, и не могут оторваться.
Я отпил из бокала. И правда, чертовски хорошее вино!
— Господа, — Сабуров обвёл нас взглядом, — готовы ли? Не переменили ли мнения? Не желаете ли примириться?
Краснов дёрнулся и попытался что-то сказать, но из горла вырвалось только сдавленное блеяние, от которого даже Сабуров поморщился. Я покачал головой.
— Нет.
Сабуров вздохнул.
— Стрелять на три. Илья Андреич! Один…
Я стоял расслабленно, пистолет опущен, бокал чуть покачивался в левой руке. Где-то в голове мелькнула мысль, что со стороны, должно быть, я выглядел либо отчаянным храбрецом, либо законченным безумцем. Впрочем, в Петербурге эти понятия тоже не всегда различали.
— Два…
Краснов поднял пистолет. Рука ходила ходуном — ствол описывал круги, в которые можно было бы вписать небольшую карету.
— Три!
Грохнуло. Облако порохового дыма заволокло позицию Краснова, и пуля прошла… Где-то. Не рядом со мной — это точно. Я даже не услышал, куда она ушла — может, в дерево за моей спиной, может, в небо…
Промах. Ожидаемый, закономерный, неизбежный промах. Ну что же…
Позади меня раздался дружный выдох, словно все задерживали дыхание.
— Александр Алексеевич, — Калинин шагнул ко мне, — вы удовлетворены? Первый выстрел сделан, кровь…
— Какая кровь, Сергей Авдотьевич? Он же промазал. — Я сделал ещё глоток, опустил руку с бокалом и перехватил Лепаж. — Готов!
Калинин вздохнул и переглянулся с Сабуровым. Тот развёл руками: мол, его право. Правила есть правила.
— Один… — начал Калинин.
Я поднял пистолет. Не торопясь, плавно, как на учениях. Прицел лёг на белое перекошенное лицо Краснова, и я отдал ему должное — тот стоял. Не побежал, не дёрнулся. Стоял, зажмурившись, вцепившись в разряженный пистолет, и ждал свою неизбежную и заслуженную пулю.
Мне на секунду вновь стало жаль этого дурака, у которого хватило глупости оскорбить чужого отца, но не хватило ума извиниться.
— Два…
— Три!
Я спустил курок.
Грохнуло. Краснов медленно, как во сне, осел на траву.
Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, Мошнин уронил бокал. Все бросились к Краснову — все, кроме меня, Козодоева и Варвары, которая осталась сидеть, не шелохнувшись, и только пальцы, которыми она сжимала изящную ножку бокала, чуть побелели.
— Стойте! Не трогайте! — рявкнул коновал, приземистый мужик с красным лицом и руками мясника.
Он протиснулся сквозь толпу, присел рядом с Красновым, ощупал голову, отнял руку — на ладони была кровь. Все смотрели на меня. В глазах читалось: убил. Убил мальчишку за дурное слово. Зверь, чистый зверь…
Коновал поднял голову.
— Жить будет, — буркнул он. — Правда, без мочки уха. Кровит, но не опасно.
На несколько секунд образовалась мёртвая тишина, а потом её прервал дружный единовременный выдох. И следом — шёпот, переглядывания, ехидные смешки, которые кто-то ещё пытался давить, а кто-то уже и не пытался. Потому что Краснов, придя в себя и схватившись за кровоточащее ухо, поднялся — и все увидели, как на его штанах расплывалось большое мокрое пятно.
Илья Андреич Краснов, сын помещика Андрея Львовича из Узлова, обмочился.
Тут уж засмеялись в голос. Бобров загоготал в кулак, Мошнин затрясся, Сабуров отвернулся и закашлялся — но плечи тряслись. Даже Калинин, кажется, дрогнул, а на его бесцветном лице появилось подобие усмешки.
Я опустил пистолет.
— Удовлетворён, — сказал я. — Оскорбление смыто. Кровью… — я позволил себе паузу, — и не только.
Краснов, багровый, мокрый, с окровавленным ухом, развернулся и побежал. Именно побежал — как мальчишка, которого застали за чем-то постыдным. Народ смотрел ему вслед, и смех не умолкал, становясь только громче.
Ну вот и славно.
Я вернулся к столу, сел на своё место и поставил перед собой пустой бокал. Лакей уже без напоминаний подскочил и налил ещё вина. Я отпил, откинулся на стуле и прикрыл глаза. Солнце, лёгкий ветерок, шелест лип, рассеивающийся пороховой дымок… Хорошо! Уютно — как в Петербурге.
Козодоев куда-то ушёл — отдавал распоряжения, говорил с кем-то из дворни. Остальные потихоньку рассаживались по местам и гомонили, обсуждая происшествие.
Бобров пересказывал подробности Мошнину, который всё пропустил, потому что в момент выстрела зажмурился. Вершинин что-то записывал в книжечку — мемуарист, не иначе. Лихачёв молчал, глядя на меня, и я опять поймал этот его взгляд — цепкий, оценивающий, взгляд человека, который складывает картинку из деталей и пока не решил, нравится ему эта картинка или нет.
— А вы ведь не промахнулись, — раздался голос справа. И это был не вопрос — утверждение.
Я повернулся. Варвара сидела на своём месте, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня — прямо, без улыбки, без кокетства. Но с вновь проснувшимся интересом.
— Не промахнулся, — подтвердил я. — С пятнадцати шагов я не промахиваюсь и в монету.
— Почему же вы его не убили? — она спросила это так спокойно, словно спрашивала, почему я не доел утку. Занятная, однако, девица.
— Много чести руки марать, — отозвался я, пожав плечами. — Он сам себя достаточно наказал, оконфузившись.
Варвара хмыкнула — коротко, невольно, и тут же прикрыла рот ладонью. Но глаза смеялись.
  
— Опасный вы человек, Александр Алексеевич, — проговорила она.
— Только для тех, кто оскорбляет мою семью.
— Великодушно, — она чуть наклонила голову. — Хотя, полагаю, вы нажили себе врага. Илья Андреич — редкой мерзости человек, — её носик брезгливо сморщился. — И он способен на любую гадость.