Ссыльный (СИ)

Илья Андреич на дальнем конце стола побагровел так, что я всерьёз забеспокоился за него: как бы удар не хватил парня…
— Ну! — Козодоев хлопнул ладонью по столу. — Давайте-ка теперь выпьем, как полагается! Гришка! Ещё вина всем!
Вино и впрямь оказалось недурное, густое, терпкое, с тёплым ягодным привкусом…
— Крымское, — самодовольно сообщил Козодоев, заметив мой взгляд. — Ещё не все виноградники там мертвяк потоптал, кое-что уцелело. Пейте, пейте, Александр Алексеевич, не стесняйтесь — такое нынче и в Петербурге поискать!
  
Я не стеснялся. А заодно и к еде приложился — после Марфиного узелка с салом, съеденного в пути, в животе было пусто, как в мельнице после зачистки.
Стол у Козодоева, надо отдать ему должное, был накрыт с размахом. Великий пост миновал, Пасху отгуляли, начался весенний мясоед — и хозяин, судя по всему, относился к этому серьёзно.
За горячее здесь были щи — мясные, наваристые, с жирным янтарным бульоном. К ним шёл белый хлеб с маслом, и в масло явно добавили какие-то травы. По центру стола бесстыдно развалилась утка — румяная, с хрустящей корочкой, разложенная на блюде с мочёными яблоками. Рядом — гусь, заливной судак, дрожащий студнем на серебряном подносе, маринованные грибочки, квашеная капустка, пироги с начинкой, от запаха которых у меня снова свело скулы.
Но настоящим центром стола был картофель. Нарезанный ломтями, запечённый с чесноком и маслом, томящийся в большом блюде. Это блюдо как бы намекало, что Козодоев — человек прогрессивный. Много где к картофелю до сих пор относились с подозрением, считали чёртовым яблоком и сажать отказывались, не то, что к столу подавать. А тут — пожалуйста, на барском столе, как само собой разумеющееся.
В общем, стол ломился.
После взаимного представления потянулось классическое поместное застолье. Наливали — пили — закусывали — наливали и пили снова. Под действием действительно очень недурного вина развязались языки, потёк разговор. Поначалу, как водится, о хозяйстве: кто чего посеял, какие виды на урожай, почём нынче лес и железо…
Потом разговор свернул на оборону от мертвяков. Бобров из Дедовичей жаловался, что нежить прёт со стороны болот и никакой частокол не спасает. Сабуров на это рубил коротко: мол, частокол спасёт, если людей на стены поставить и стрелять научить, а не по избам прятаться — и в этом наши мысли сходились. А ежели своих сил не хватает, добавлял он, всегда можно позвать тех, кто в этом деле собаку съел. Вершинин, которого явно пытался поддеть этим оборотом Сабуров, что-то едко и не без юмора отвечал, а Мошнин из Малого Храпья поддакивал всем подряд, не переставая жевать.
Потом разговор перешёл на журналы и книги, и тут я обнаружил, что в этой глуши за столичной жизнью следили с жадностью голодающих, прильнувших к витрине булочной. Все дружно сетовали на почту, которая работала из рук вон — журналы из Петербурга доходили с опозданием в месяц, а то и в два, газеты — и того хуже.
Мол, «Библиотека для чтения» за февраль пришла на Пасху, и то слава богу. Лихачёв, молчавший до сих пор, вдруг подал голос — тихий, ровный — и процитировал что-то из последнего номера «Вестника Европы» с такой точностью, что я невольно покосился на него с уважением. Интересно, интересно. Не все тут в глуши совсем уж от цивилизации оторваны. Полагаю, будет о чём поговорить с этим, несомненно, заслуживающим внимания персонажем…
Козодоев слушал всех, кивал, распоряжался подлить вина и явно наслаждался происходящим за столом. Потом разговор, понятное дело, перетёк на меня.
— А скажите, Александр Алексеевич, — Козодоев повернулся ко мне с видом добродушного любопытства, — как поживает ваша двоюродная тётушка, Анна Ильинична? Здорова ли?
Столь глубокого знания членов моей семьи я не ожидал. Хотя, с другой стороны — и вправду ведь соседи. Почему бы и не знать?
— Жива-здорова, вашими молитвами, — ответил я. — Младшую дочь недавно замуж выдала, за штабс-капитана.
— Ну и слава богу, слава богу, — Козодоев покивал. — Хорошая женщина, достойная. Помню, помню…
— А позвольте полюбопытствовать, — это подал голос Вершинин, поправив пенсне и глядя на меня с видом судейского чиновника, допрашивающего свидетеля, — какого, собственно… то есть, я хочу сказать… что вас, Александр Алексеевич, привело к нам сюда, в Порховский уезд? Молодой человек, столица, служба, балы, красавицы, лакеи, юнкера — и вдруг — деревня?
Вот он, вопрос, который висел над столом с самого начала, как дождевая туча. Все ждали, все хотели спросить, и Вершинин вызвался первым — возможно, потому что был кислее прочих и меньше стеснялся.
Врать было нельзя — не удивлюсь, если их благородия и сами были в курсе событий. Слухи расходятся быстрее мертвяцкого мора, и сейчас господа просто ждали, что на это отвечу я. Но и правду целиком выкладывать тоже не стоит. Не за первым же обедом. Вполне возможно, что эта компания только посмеётся, и я в их глазах стану совсем своим парнем… А может быть и наоборот. Так что не стоит рисковать.
Кроме того, мне совсем не хотелось обозначать причину дуэли, что привела меня в эту глушь. Во всяком случае — не при Варваре Михайловне.
— Дошли до меня вести, что родовое имение совсем захирело, — сказал я, отрезая кусок утки, и постарался, чтоб голос звучал буднично, без надрыва, — людям помощь нужна, рука крепкая. А тут как раз выдалась возможность этим заняться. Вот и принял наследство Дубравиных.
Вроде и не соврал — возможность ведь действительно выдалась, — а вроде и правды не сказал.
Козодоев, прищурившись, посмотрел на меня. Прав я оказался, точно знал помещик причину, что привела меня в Малое Днище. Но и оспаривать он не стал. Придраться-то не к чему. Возможность выдалась? Выдалась. Наследство принял? Принял. И чего вам ещё надо?
— Похвально, похвально, — протянул Козодоев и поднял бокал. — Не дать мертвякам дожрать своих крестьян, бросив ради этого Петербург — это благородно. Так что — за благородство, стало быть!
Все поддержали тост хозяина, и застолье продолжилось.
Варвара, сидевшая по правую руку от отца, до сих пор молчала — слушала, наблюдала, и я периодически ловил на себе её взгляд — быстрый, внимательный, но стоило мне повернуть голову, как она отворачивалась в сторону. Через некоторое время девушка всё же заговорила.
— Расскажите про Петербург, Александр Алексеевич, — голос у неё оказался ниже, чем я ожидал, с лёгкой хрипотцой, и это почему-то мне понравилось. — Как там живётся, под надёжной обороной? Дают ли балы? Ставят ли в театрах пьесы? Или мор и до столицы добрался?
— До столицы мор не добрался, — ответил я. — Петербург стоит крепко, гарнизон усилен, стены в порядке. Многие внутри городских стен даже ни разу непокойца не видели — живут себе, как жили. Балы дают, в театрах играют, по Невскому гуляют. А высший свет и вовсе, считай, мертвяцкого мора не замечает — разве что военные. Для остальных это — что-то далёкое, из газет. Страшная сказка, которая случается с кем-то другим.
— Как удобно, — сказала Варвара, и в голосе её мелькнуло что-то острое. — А мы тут, значит, и есть — те другие.
Она смотрела на меня прямо, без кокетства, и в голубых глазах стоял не упрёк, не обида, а холодная констатация факта. Умная девушка. Козодоевская дочка. Яблоко от яблони, как говорится… Только яблоко посимпатичнее.
— Стало быть, так, — сказал я, пожав плечами.
Козодоев кашлянул и перевёл разговор на другую тему.
— А скажите, Александр Алексеевич, как там Малое Днище нынче? Поместье-то раньше справным было. Господский дом хороший, на века рубленый. Заводик селитряный на округу славился — при Григории Павловиче, деде вашем, туда со всего уезда за селитрой ездили. А нынче-то что, как?
  
— Восстанавливаем помаленьку, — отделался я замечанием вскользь. — Есть планы кое-какие, но пока рано о них говорить.
— А садик? — вдруг спросила Варвара. — Садик при господском доме, помните, папенька? Он же на весь уезд славился. Цветы диковинные, травы ароматные… Маменька моя, царствие ей небесное, туда ездила любоваться, когда я ещё маленькая была.