Ссыльный (СИ)

— И — отдельно, — Козодоев понизил голос и слегка подался вперёд, — хочу представить вам Калинина, Сергея Авдотьевича.
Калинин сидел напротив, и до этого момента я его, признаться, почти не замечал. Сухой, неприметный, в сером сюртуке, из тех людей, мимо которых проходишь на улице и не оборачиваешься.
Но когда Козодоев произнёс его имя, Калинин поднял глаза — и мне сразу расхотелось мимо него проходить. Глаза были бесцветные, водянистые, и смотрели так, как смотрит чиновник на прошение: с холодным профессиональным интересом.
  
— Секретарь канцелярии нашего Порховского уезда, — Козодоев ухмыльнулся с таким видом, будто выложил на стол козырного туза.
Ага. Канцелярия. Бумаги, прошения, жалобы. Человек, через чьи руки проходит всё и который знает про всех. Козодоев, стало быть, дружит с уездом, чем сейчас не преминул похвастаться. Впрочем, в этом я даже не сомневался.
Калинин чуть наклонил голову. Ни улыбки, ни слова — только этот короткий кивок и бесцветный взгляд, скользнувший по мне и убравшийся обратно к тарелке.
— А, ну и, — Козодоев махнул бокалом в сторону дальнего конца стола так, будто вспомнил о чём-то малозначительном, — Илья Андреич Краснов, любезно уступивший вам место. Сын нашего дорогого соседа Андрея Львовича из Узлова.
Илья Андреич, представленный последним, — скривился так, будто ему в рот засунули целый лимон. Козодоев это, разумеется, видел. И, разумеется, ему было наплевать. Мальчишку он унижал привычно, мимоходом, как унижают дворового — не со зла, а потому что так заведено. А тот терпел. Значит, либо папенька зависел от Козодоева, либо сам Илья Андреич — либо и то и другое разом.
— Вот, стало быть, — Козодоев развёл руками, — высший, можно сказать, свет нашего уездного дворянства. В которое теперь, стало быть, и вы входите, Александр Алексеевич.
За столом заулыбались. Натянуто, угодливо — так улыбаются по команде, когда хозяин дал понять, что сказал что-то значительное.
Высший свет. Пятеро помещиков, один из которых «из-под сохи», отставной вояка, секретарь канцелярии и обиженный мальчишка. Петербургский бомонд бы рыдал от зависти.
— Мы тут собрались, Александр Алексеевич, — продолжал Козодоев, — чтобы славненько поохотиться. Завтра с утречка, если погода не подведёт. Кабана хотим заохотить. Зверя в наших лесах, слава богу, пока хватает. Непокойцы, правда, повадились шастать, но мои егеря участок перед охотой подчищают, так что, — он вяло махнул рукой, — дело нехитрое. А вы-то к нам как — проездом али целенаправленно, так сказать, по делу?
Охотиться? Я с трудом подавил внезапно вспыхнувшее раздражение. Господа изволят развлекаться, пока у меня в деревне крестьян мертвяки доедают. Да уж… Сыто живут, ничего не скажешь… Ну да ладно. Не затем я ехал, чтоб завидовать.
— Ну, в первую очередь с соседями дорогими познакомиться, — я обозначил лёгкий полупоклон, адресованный сразу всем находящимся за столом, — но и по делу тоже, чего скрывать. Есть у меня к вам, Михаил Васильевич, разговор.
— Ну, дела подождут, — Козодоев откинулся и улыбнулся с видом человека, для которого чужие заботы — не повод портить обед. — Дела, Александр Алексеевич, за столом не обсуждают. За столом — трапезничают. Сначала вас надо накормить с дороги. — Он оглянулся и мгновенно переменился: — Гришка! — рявкнул так, что я невольно дёрнулся. — Почему у его благородия приборов до сих пор нет⁈ А ну, пулей! Высеку, мерзавца!
Из-за угла метнулся лакей. Через полминуты передо мной появились тарелка, приборы и салфетки. Козодоевская дворня своё дело знала — и знала, что будет, если хозяин недоволен.
А я отметил, как быстро он переключился. Только что был благодушный хозяин, обходительный, округлый. Мгновение — хлёсткий окрик, от которого лакей побелел. И через миг снова улыбка, радушие. Щёлк — другой человек. Это я тоже запомню.
Козодоев уже снова улыбался — но тут улыбка его изменилась, стала другой. Не показной, не для гостей — тёплой, настоящей, и морщины у глаз собрались лучиками, и на мгновение он стал похож на доброго дедушку из тех, что качают внуков на коленях и суют им леденцы за щёку.
— О! — сказал он. — А вот и Варвара Михайловна к нам пожаловала!
Все за столом уставились словно бы в одну точку, и я тоже повернул голову, пытаясь понять, что такое чудное они там увидели.
Кажется, понял.
По дорожке от дома в сторону стола шла девушка, и я, при всех данных себе клятвах не повторять прежних ошибок, на секунду забыл, где нахожусь.
Девушка была высокая — мне по плечо будет, не меньше. Светлые волосы, длинные, распущенные, лежали на плечах так, будто она только что вышла из-за туалетного столика, хотя скорее всего просто не стала заплетать — и правильно сделала, потому что заплетённые они бы так не играли на солнце.
Платье — простое, светлое, без той провинциальной пестроты, которой грешил козодоевский дом, без лент и кружев, но издалека видно было — ткань хорошая и очень дорогая. Платье сидело по фигуре, и фигура, чёрт её побери, была такая, что платье своё дело делало и без всяких украшений.
Лицо у девушки было не кукольное, не сахарное, а живое, выразительное, с высокими скулами, чуть вздёрнутым носом и подбородком, который намекал на характер. И шла она так, как ходят женщины, знающие, что на них смотрят, — не жеманно, не медленно, а просто уверенно, ровно, как по собственному дому.
Собственно, это и был её собственный дом.
В том, кто такая Варвара Михайловна, у меня больше не оставалось никаких сомнений. Фамильные черты прослеживались на её милом личике, вот только они были сглажены, и подчёркнуто миловидны. Не могу сказать, что дочь Козодоева была чертовски красива — но при этом она была настолько мила, лучилась обаянием и какой-то внутренней харизмой, что я, не ожидая увидеть подобный цветок среди сорняков здешнего огорода, на какой-то момент даже растерялся.
Козодоев встал, шагнул навстречу девушке и улыбнулся. Причём улыбался он сейчас совсем иначе: по-настоящему, тепло, по-отцовски. В этой улыбке на миг проскользнул совсем другой человек. Не тот расчётливый и насмешливый хозяин, который минуту назад рявкал на лакея.
— Варенька, — сказал он, — позволь тебе представить новое лицо за нашим столом. Александр Алексеевич Дубравин. Из Малого Днища, сосед наш, хоть и не самый близкий. — Он повернулся ко мне. — А это, Александр Алексеевич, Варвара — дочь моя. И, по совместительству, главное моё сокровище.
Я поднялся. Это вышло само — не по этикету, не потому что положено, а потому что сидеть, когда она стояла рядом, было бы просто глупо.
Девушка смотрела на меня. Глаза — большие, светлые, голубые, и в них было что-то такое… Не кокетство, не вызов — интерес. Спокойный, внимательный. Я взглянул в эти глаза, и тут же утонул. Причём, кажется, это было настолько хорошо видно, что в уголках губ девушки шевельнулась тень улыбки.
— Рад знакомству, сударыня, — сказал я, и голос, слава богу, не подвёл: звучал ровно и спокойно, словно я был на приёме в Петербурге, а не в поместье забытой всеми богами Псковской губернии.
Девушка чуть отвела руку — вроде бы невзначай, вроде бы поправляя складку платья, но ладонь оказалась именно там, где должна оказаться, когда дама позволяет себя приветствовать. Я перехватил её пальцы — тонкие, прохладные — и слегка коснулся губами.
Девушке жест определённо понравился, она даже руку не сразу отняла. С ещё большим интересом она смотрела мне в глаза, а тень улыбки стала чуть заметнее.
Я выпустил её руку, выпрямился и по тишине за столом понял, что мой жест заметили решительно все присутствующие. Сабуров хмыкнул в усы. Лихачёв чуть прищурился, а Бобров уставился в тарелку. Калинин смотрел на нас своими бесцветными глазами, и выражение его лица не изменилось ни йоту, но выглядело это красноречивее любого хмыканья.
  
Козодоев широко и довольно ухмыльнулся.
— Стало быть, и у нас тут есть чем гордиться, — сказал он. — Не одним Петербургом, так сказать, красота жива.