Ссыльный (СИ)
То есть придётся выбивать разрешение у уездных властей, потом пытаться выжать этот несчастный бочонок, на который у меня сейчас хватит денег, у интенданта, которому порох вообще-то самому нужен и вообще не велено, и вообще у вас тут печать нечёткая, и плевать, что её ставят только каждую вторую среду нечётной недели, а у вас мертвяки последнюю лошадь доедают…
Нет, здесь и сейчас действовать нужно иначе. Всё-таки нужно ехать к Козодоеву. Знакомиться с соседом, попытаться купить пороха у него, а главное — договориться о сере. Будет сера — запустим завод — будет порох. Вдосталь пороха. Ещё и сами продавать начнём.
Решено. Поеду. Завтра же. А сейчас…
Я тяжело вздохнул и поднялся. Рёбра отозвались такой болью, что перед глазами поплыло.
— Ладно, — буркнул я. — Хватит рассиживаться. Кузьма, глянь механизм — на глазок, подробно потом посмотришь. А мы пока мертвяков на улицу стащим да сожжём. Нечего им тут валяться, воздух портить. Мельницу запускать надо. И чем быстрее, тем лучше.
Через час мельница была пуста. Тела догорали на пустыре, чадя чёрным дымом. Кузьма вылез из недр мельницы, весь в пыли, муке и паутине, и доложил: механизм цел, вал в порядке, жернова рабочие. Запруду расчистить, пустить воду — и мельница заработает.
Хорошая новость. Первая за долгое время. Полагаю, это дело стоит отметить.
Ведь не откажет же Ерофеич налить чарку барину, отважному победителю мертвецов и освободителю мельницы от непокойницкой пакости?
Глядишь, Марфа ещё чем накормит…
Мысли о грядущем обеде неожиданно подняли настроение, и к деревне я шёл, едва не насвистывая, лишь иногда прерываясь, чтоб выругаться от боли в рёбрах.
На сегодня лично моя работа закончена. Завтра будет новый день, и не факт, что он окажется легче сегодняшнего. Но это будет завтра.
А пока — обед. И никаких гвоздей!
Глава 14
Вечером того же дня я сидел в дедовом кабинете и чистил оружие.
За окном догорал закат — мутный, рыжий, будто кто-то размазал по небу тыквенную кашу. Рёбра ныли при каждом вдохе, плечо саднило там, где мельник содрал кожу, а правая кисть, которую тварь сжала своей чудовищной хваткой, распухла и сгибалась с трудом. Но пальцы работали. Не так хорошо, как хотелось бы, но в целом вполне нормально.
Я готовился к поездке.
На столе, на расстеленной тряпице, лежал разобранный терцероль — тот самый, который сегодня спас мне жизнь. Второй раз подряд. Штука стоила каждого потраченного на неё рубля, и сейчас я вычищал её с особой нежностью, как хороший кавалерист чистит коня после боя. Рядом ждали очереди Лепажи, и штуцер. Сабля, по заведённой привычке, лежала поперёк стола.
За дверью кабинета скрипнула половица, потом послышалось осторожное покашливание, а затем — робкий стук.
Я мысленно выругался на себя самого. Опять двери внизу не закрыл, вот же дундук! С другой стороны, если бы закрыл — сейчас пришлось бы плестись вниз, отдуваясь и морщась от боли в рёбрах, открывать двери, чтобы впустить визитёра, подниматься обратно…
Нет, надо что-то делать. Прислуга мне здесь совсем не помешает. Хотя бы денщик. Вот только где его взять и с каких шишей ему жалование платить?
— Заходи, Ерофеич, — сказал я, повысив голос и не отрываясь от ствола. — Нечего там в коридоре мяться.
Дверь отворилась, и в щель просунулся Ерофеич. Сунув голову в кабинет, он внимательно огляделся, и только убедившись, что нечистая сила не планирует сей же момент цапнуть его за нос, протиснулся в помещение целиком. В руке Ерофеич держал чайник. Остановившись у порога, староста с интересом огляделся.
— А хорошо у вас здесь, барин, — проговорил он, наконец. — Уютно.
— А то! — усмехнулся я, продолжая возиться с терцеролем. — Да ты проходи, присаживайся, в ногах правды нет.
Ерофеич кивнул, зачем-то опять огляделся, и, явно подумав, не снять ли ему лапти, наконец прошёл к столу.
— Вот, барин, Марфа чайку прислала. Беспокоится, всё ли у вас хорошо.
— Поставь пока, — я кивнул на край стола. — Спасибо Марфе, всё хорошо. Рёбра болят только немного, а так — нормально.
Ерофеич кивнул, поставил чайник и ещё раз огляделся — цепко, внимательно. И только убедившись, что никакая нечисть здесь и сейчас ему не угрожает, уселся на краешек стула.
— Сейчас, у меня тут где-то кружки должны быть… — пробормотал я.
Часть посуды давно перекочевала в ящики массивного стола: почти всё время я проводил в кабинете, а бегать каждый раз на кухню желания не было. Достав пару чайных чашек, я поставил их перед Ерофеичем.
— Наливай. Я пока закончу.
Тот плеснул в чашки ароматного отвара, одну придвинул ко мне, вторую сжал в ладонях, будто пытался согреться. Отхлебнул. Покосился на меня поверх кружки, на разложенное оружие, на дорожное платье, которое я ещё днём достал из сундука и повесил на спинку стула, и физиономия его приобрела выражение человека, наблюдающего приближение стихийного бедствия.
— Это вы чего это, барин? — осторожно спросил он, хотя прекрасно знал ответ.
— Собираюсь, — сказал я, продёргивая шомпол через ствол терцероля. — Завтра с утра к Козодоеву поеду.
— Ох, барин… — Ерофеич вздохнул так, будто я объявил, что собираюсь жениться на мертвячке. — Ох, не ехали бы вы…
— Ерофеич, — я посмотрел на него. — Ты же сам мне сказал: ежели серу достать — это к Козодоеву. Или я что-то перепутал?
— Дак сказал, сказал… — Ерофеич заёрзал. — Только Козодоев, барин, мужик вредный. Хитрый. С вашим дедушкой поссорился — не за просто так ведь поссорился. Ну, достанете вы серу, а он потом припомнит, да ещё и с наваром каким-нибудь…
— А у нас варианты есть? — спросил я. — В Псков или в Порхов мне ехать не с чем. Денег — шиш, а там за порох дерут втридорога. Это тебе не столица, тут военное время, каждый фунт на вес золота. Ещё и разрешение на покупку поди получи сначала. А у Козодоева, если верить твоим же словам, есть всё. И ему самому выгодно, чтоб с нашей стороны мертвяки к нему не полезли. Мы ж, считай, между ним и мором стоим. Так что, думаю, договоримся как-то.
Ерофеич молчал, крутил кружку в руках. Крыть было нечем.
— Опять же, — продолжил я, собирая терцероль, — не могу я на отшибе вечно сидеть. Живём тут, как в осаде, ничего не знаем — ни что в уезде творится, ни кто вокруг, ни чего ожидать. Соседей знать надо. С Козодоевым познакомлюсь, обстановку разведаю. Потом, как мельницу запустим, как заводик почистим и порох гнать начнём — другой будет разговор. Совсем другой. А пока надо крутиться с тем, что есть.
— Так-то оно так, барин, — Ерофеич не сдавался, — да только двадцать вёрст по дороге! А по дороге-то мертвяки, сами знаете! Вон, когда вы к нам ехали — едва живы добрались! Ну хоть бы не одни ехали! Вон, Гришку хотя бы с собой возьмите, а? Вдвоём-то оно поспокойнее, Гришка мужик надёжный, в лесу как дома…
— Гриша мне нужен здесь, — решительно покачал головой я. — За старшего будет. После тебя, конечно, — поспешил я добавить, увидев, как мой староста побледнел и в лице переменился. — Ты — голова, он — кулаки, — подпустил я лести. — Пойми, мне тут Григорий нужнее, чем на дороге. Он один в лесу стоит десятерых, мужики его слушаются. Если что случится — он справится. А я… — я усмехнулся, и щёлкнул терцеролем, — За меня не беспокойся. Конь у меня добрый, оружие, сам видишь, при мне. В чащу лезть я не стану, по дороге поеду. А на дороге при свете дня мертвяки вроде в конную погоню скакать не научились.
Я помолчал и добавил:
— Пока ещё не научились.
— Вот именно что «пока»! — подхватил Ерофеич, но уже без прежнего пыла. Староста чувствовал, что решение принято, и спорить бесполезно — как и всегда, когда я говорил тоном, не допускающим возражений. Это он уже выучил. — Ох, барин… Всё так, всё верно, а всё равно боязно мне за вас. Только-только ведь дела налаживаться начали. Частокол стоит, мельницу вот почистили, мужики расшевелились маленько. А вдруг…
— Ерофеич, — сказал я. — Не кисни. Никаких «вдруг». Съезжу к Козодоеву, познакомлюсь, договорюсь о сере — и всё ещё лучше пойдёт. Вернусь — заводик чистить будем. Кузьма уже облизывается на него, спит и видит, как порох гнать начнёт. Главное, чтоб у вас тут ушки на макушке были. Чтоб пока меня нет, никого мертвяки не пожрали.