Ссыльный (СИ)
Григорий был единственным, кто успел среагировать и даже выстрелить, но то ли промахнулся, то ли выстрел не сумел причинить вреда твари… Как бы то ни было, Григорий откатился вбок, снова вскочил на ноги, ухватившись за столб, но штуцер потерял, тот валялся на полу в нескольких шагах от него.
Тварь приземлилась посреди мельницы. Пол содрогнулся, жернова лязгнули. Она стояла, раздутая, огромная, в полосках света, пробивающегося из-под крыши, и медленно крутила башкой, оглядывая нас — как хозяин оглядывает кур, выбирая, какую зарубить на суп. Снаружи послышались обеспокоенные крики, я заворочался, пытаясь подняться, Кузьма вскочил на ноги, вскидывая свою поджигу…
И в этот момент тварь зарычала снова.
Рык этот был страшен.
Низкий, вибрирующий звук, который раздавался откуда-то из самого нутра мёртвой, раздутой утробы, он отражался от стен, от потолка, будто бы даже от самого воздуха, и звучало это так, словно рычала сама мельница. Звук вошёл в кости, в зубы, в позвоночник, и я вдруг понял, что тело моё будто стало чужим. Мышцы окаменели, пальцы свело, руки перестали слушаться, а ноги приросли к полу. И, насколько я видел, то же самое происходило и с остальными.
Кузьма снова повалился в мешки, обмяк — я видел его краем глаза, он лежал с открытыми глазами, с приоткрытым ртом, и не шевелился. Егор так и лежал после удара без сознания. Снаружи оборвался мат деда Игната — на полуслове, будто ему заткнули рот, — значит, и через стены достало…
Паралич. Полный паралич, иначе это никак не назвать.
Григорий стоял у столба, вцепившись в него обеими руками, белый, как мука на полу мельницы. Он держался из последних сил, но даже ему было не под силу поднять зажатый в руке пистоль.
Это что ж, всё, получается?
Я разозлился и бросил все силы на то, чтобы сдвинуться с места. И у меня, как ни странно, это получилось! Рык давил, мял, выкручивал мышцы, но я пошевелился. Медленно, через силу, как в дурном сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места, — но смог!
Сцепив зубы, я попытался нащупать разум этого создания, и, как только ухватил собственный дар, стало вдруг легче. Ненамного, но, кажется, этот эффект можно усилить… Ну-ка, постараемся…
Тварь тем временем повернула голову к Кузьме. Тот лежал ближе всех — беспомощный, с открытыми глазами, в которых стоял ужас. Мертвяк рыкнул что-то ещё и двинулся к нему — неторопливо, уверенно, вразвалочку. Добыча никуда не денется, торопиться некуда.
Ну, нет, морда мертвяцкая! Кузьму я тебе не отдам!
Я оторвался от стены. Каждый шаг давался как через болото — ноги не слушались, мышцы выли, но я переставлял их, один за другим, стискивая зубы так, что, кажется, эмаль захрустела. Пальцы нащупали рукоять сабли.
Шаг. Ещё один. Ещё. Стиснув зубы, до помутнения сознания я впивался в собственный дар, ухватившись за него, будто за спасательный круг — и это работало.
Тварь нагнулась над Кузьмой, и когтистая лапа потянулась к горлу пацана. Да хрен тебе по всей морде!
Преодолев оставшиеся три шага, я стиснул зубы, размахнулся и рубанул.
До шеи мне было не дотянуться, потому я ударил по руке — по предплечью, наотмашь, вложив в удар всё, что осталось. Клинок врезался в мёртвую плоть, рассёк до кости — но так и не разрубил совсем. А потом тварь повернулась ко мне.
Быстро. Чудовищно быстро для такой туши — мгновенно, всем телом, как кошка. Я даже удара не успел увидеть. Просто мир крутанулся, и я оказался на полу, в нескольких шагах от того места, где стоял, с тупой, давящей болью в левом боку. Тварь отмахнулась от меня одним движением лапы — как от мухи — и этого хватило, чтобы отшвырнуть меня в другой конец мельницы. Я попытался встать и застонал. Рёбра. Если не сломаны, то точно треснули. Каждый вдох отдавался болью.
А тварь, меж тем, снова повернулась к Кузьме.
Я не знаю, как мне удалось встать во второй раз, как я пересилил боль и какие силы для этого использовал… Да и неважно это было. Бросившись вперёд, я снова размахнулся и ударил. Только на этот раз — по ноге, под колено, туда, где проходило сухожилие. Может этой мертвячине и удалось обмануть смерть, но анатомию она не обманет: чтобы стоять, существу нужны ноги. И от этого никуда не денешься.
Левая нога твари подломилась, и та тяжело рухнула на колено. Башка оказалась на одном уровне со мной, я выхватил верный терцероль, и, уперев стволы в затылок монстру, спустил сразу оба курка.
Двойной выстрел в упор. Грохнуло так, что мир выключился — звук, свет, всё исчезло на мгновение, и осталась только отдача, ударившая в запястье. Череп мертвяка лопнул, морду разнесло, горячее и мокрое хлестнуло мне по лицу, залило глаза и рот, и я, кажется, заорал, но не услышал собственного крика, потому что в ушах стоял звон, а на груди лежали шесть пудов обмякшего мяса.
Рычание оборвалось. Вот только паралич никуда не делся.
Я лежал под мёртвой тушей и не мог даже вдохнуть — настолько тяжёлой она оказалась. Попытался столкнуть её, не смог и застонал от боли в многострадальных рёбрах.
— Барин! — послышался голос Григория, хриплый, далёкий, как из-под воды. — Живой?
— Снимите… эту… дрянь… — прохрипел в ответ я.
Пришедшие в себя Кузьма и Григорий навалились на тушу и таки сдвинули её в сторону, сбросив с меня на пол. Я вдохнул — полной грудью, жадно, и тут же скрючился от боли в рёбрах. Тело свело приступом кашля.
Откашлявшись, я сел и огляделся. Мельница выглядела как поле боя — собственно, она им и была. Мешки раскиданы, на полу — труха и мука, на стенах — бурые пятна, пороховой дым висит слоями в полосках света… Рядом — огромная туша с развороченной башкой.
Егор у жерновов пришёл в себя, сидел, держась за голову, и тихо, сосредоточенно матерился. У меня отлегло. Живой, значит…
В полоске света я разглядел тушу подробнее. Клочья одежды на плечах оказались остатками некогда белой рубахи, впереди на отвратительно раздутом пузе — фартук. И деревянный крестик на бечёвке, впившейся в толстую шею.
— Мельник, — проговорил присевший рядом на корточки Григорий. — Авдей. Здоровый был мужик и при жизни, а мёртвым, видать, ещё здоровее стал. Отъелся. — Григорий сплюнул. — Я его три года назад последний раз видел. А потом исчез. Теперь, стало быть, понятно, куда делся…
Я ещё раз оглядел тушу. Не верилось, что эта тварь, что проламывала стену и парализовала своим рыком живых, была когда-то человеком. Обычные мертвяки — бессмысленные, тупые. А этот стал чем-то другим. И если на заводике или ещё где сидит такой же, у нас серьёзная проблема.
Я вздохнул. Даже думать о таком не хотелось. А ведь придётся. Но — позже.
— Всё? — спросил Кузьма. Пацан храбрился, голос звучал ровно, но было видно, что перепугался он не на шутку. И хорошо. Может, запрётся теперь в своей кузнице, и выходить оттуда не будет. Хоть не надо будет голову ломать, как ценного специалиста уберечь.
— Всё, — сказал я, прислушавшись — и ушами, как обычно, и даром. — Больше здесь никого нет. Мельница наша.
* * *На воздухе я зажмурился.
Дневной свет ударил по глазам, и я чуть не сел там же, где стоял. Втянул полной грудью, насколько позволяли рёбра, обычный апрельский воздух, с нотками мокрой травы и туманом, — и казалось, ничего прекраснее я в жизни не нюхал.
Степан и дед Игнат ждали снаружи. Дед при виде нас оживился, Степан молча кивнул, но по глазам было видно — отпустило. Ждать за стеной, слушая выстрелы и крики, не зная, что происходит внутри, — удовольствие тоже сомнительное.
Я тяжело опустился на бревно у стены. Рядом пристроился Григорий. Глянул на меня с сомнением, полез за пазуху и достал фляжку. Приложился, крякнул, сунул мне. Отказываться я не стал. Кажется, у нас это уже становилось традицией…
Десять мертвяков. А говорили — пяток. Если и на заводике так будет… Нет, тогда мы точно никакого пороху не напасёмся. Надо бы что-то делать.
Напрашивался самый логичный вариант: отправиться в Порхов и купить порох там. Вот только это займёт уйму времени… И уйму денег. Если что и изменилось в этом мире после того, как мёртвые начали питаться от живых, так это цены. И на порох — в первую очередь. Кроме того, абы кому порох и не продавали.