Ссыльный (СИ)

— Не пожрут, барин, не извольте беспокоиться! — Ерофеич приосанился на стуле, расправил плечи и даже бороду вперёд выпятил. — Всё чин чинарём будет. Теперь-то, с поджигами этими вашими да фузеями, нас просто так не возьмёшь! Караулы поставим, как вы велели, ворота на ночь — на два засова. Пускай только сунутся!
— Ну вот и хорошо, — сказал я. — Значит, хватит причитать. Налей-ка лучше нам по чарочке — чтоб спалось лучше. Взял ведь с собой небось?
  
Ерофеич мгновенно повеселел. Физиономия его просияла. Горе горем, а выпить с барином на сон грядущий — это дело святое, тут никакие мертвяки и Козодоевы не помеха.
— Взял, барин, как не взять! — движением столичного фокусника он выхватил из-за пазухи бутыль и выдернул тряпицу из горлышка. По комнате тут же разнёсся крепкий свекольный дух. Усмехнувшись, я достал из стола две чарки.
— По чарочке, да на сон грядущий — самое оно, — приговаривал Ерофеич, разливая самогон. — И спать крепче будет, и зараза в организме всякая умирает… Марфа моя, правда, в эдакую изэнфэкцию не верит, да что с неё взять? Дура-баба…
— Ну давай, — усмехнувшись, я принял чарку. — За удачную дорогу.
— И чтоб мертвяки стороной обходили, — добавил Ерофеич привычную свою формулу.
Чокнулись. Выпили. Свекольный первач прошёл по горлу знакомым жидким огнём — я уже не кашлял, как в первый раз, но глаза всё ещё слезились. Привыкну ли когда-нибудь к этому пойлу? Сомнительно. Впрочем, тепло разошлось по телу, рёбра заныли чуть тише, и мир на мгновение показался не таким уж скверным местом.
— Ну вот, — сказал я, ставя чарку. — А за меня не переживай. Не успеете оглянуться — а я уже обратно.
Ерофеич кивнул, вздохнул — но уже спокойнее, без надрыва. Подлил себе, покрутил чарку в пальцах, посмотрел на огонёк свечи.
— Дай-то бог, барин, — негромко проговорил он. — Дай-то бог.
За окном стемнело. Где-то за частоколом, далеко, протяжно завыло — то ли волк, то ли что похуже. Свеча потрескивала, отбрасывая на стены дрожащие тени. Я посмотрел на разложенное оружие, на дорожное платье, на бутыль с остатками самогона. Завтра меня ждут двадцать вёрст по мертвяцкому бездорожью, незнакомый сосед, от которого неизвестно чего ожидать, и переговоры, к которым я, положа руку на сердце, был подготовлен примерно так же, как к некромантии — то есть никак.
Ну, ничего. Прорвёмся. Не впервой.
— Давай ещё по одной, Ерофеич. И спать.
И немедленно выпили.
* * *
Проснулся я с петухами.
Не столько потому, что хотел — просто петухи в деревне орали так, что мёртвого поднимут, и это, учитывая здешнюю обстановку, было не метафорой, а вполне реальной угрозой.
Но проснулся легко, без обычной свинцовой тяжести в голове — спал крепко, и, что удивительно, без снов. Ни призрак не побеспокоил, ни мертвяки за частоколом не шумели, ни Ерофеичев самогон, выпитый на ночь, не учинил тех безобразий, которых от него следовало ожидать. Рёбра, правда, напомнили о себе сразу, стоило повернуться набок, — но это уже мелочи.
Жив, цел, голова ясная. Для человека, которого вчера чуть не сожрал мёртвый мельник, — отличный результат.
Я сел на кровати и потянулся — осторожно, щадя левый бок. За окном рассветало. Небо было чистое, бледное, промытое, и сквозь стекло — мутное, дедово ещё, но целое — тянуло холодком и запахом мокрой земли.
Апрель. Хорошее утро для дороги. Если, конечно, не считать того, что дорога проходит через местность, где каждый второй куст может оказаться мертвяком, а каждая заброшенная изба — засадой. Но к этому я уже, кажется, начинал привыкать. Надо же, всего неделя в отчем доме, а уже к мертвякам, как к дождю отношусь. То ли ещё будет.
И вот какая штука — настроение было приподнятое. Даже, пожалуй, хорошее. Я поймал себя на этом и удивился, потому что повод для хорошего настроения, прямо скажем, был сомнительный: по словам Ерофеича выходило, что Козодоев не самый приятный человек, и чем закончится знакомство с ним — одному богу известно.
Но, видать, дело было не в Козодоеве, а в самой дороге. Я устал. Устал сидеть в этой глуши, не видя никого, кроме крестьян, не слыша ничего, кроме причитаний Ерофеича и мата деда Игната. Не факт, что Козодоев окажется блестящим собеседником — сельский помещик, скорее всего, и разговоры у него про урожай да про цены на лес, — но хотя бы люди новые. Лица незнакомые. Какой-никакой, а свет. После недели мертвяков и грязи даже провинциальный помещичий дом покажется Петербургом.
Выбравшись из кровати, я спустился во двор, зачерпнул ведро воды из колодца и опрокинул на себя.
Мать честная!
Ледяная вода ударила по голове, по плечам, потекла за ворот, и я ухнул и зафыркал. Привычку обливаться по утрам привил мне ещё дядька Фома, и за все эти годы я не сказать чтоб полюбил это занятие, но в мой распорядок дня она вошла она плотно. Дядька утверждал, что холодная вода закаляет тело и дух. Тело — возможно. Дух — сомнительно. Зато бодрит так, что ни один кофий не сравнится. Через минуту я был мокрый, злой и окончательно проснувшийся.
Вернувшись в дом, я оделся, подпоясался и проверил оружие. Терцероль привычно сунул в жилетный карман, штуцер повесил на плечо, а пара Лепажей в футляре отправились в перемётную суму.
Не то, чтоб я всерьёз думал пользоваться дуэльными пистолетами по дороге — сабля, дорожный пистоль да добрый конь до такой необходимости не должны были довести, но я уже привык, что футляр с оружием следует за мной везде. Вот и в этот раз не стал делать исключение.
Вообще, хорошо бы для них соорудить что-то вроде перевязи, чтоб под рукой всегда были и по карманам их рассовывать не нужно было, но хорошая мысля приходит опосля. До этого необходимости таскать на себе пистоли у меня не было, а сейчас… А сейчас я вот только сейчас об этом подумал. Надо бы не забыть на будущее.
Одёрнув сюртук и поправив дорожную шляпу, я посмотрелся в мутное зеркало в коридоре и хмыкнул. Ничего так. Почти прилично. Если не считать ссадины на скуле, распухшей правой кисти и того, что сюртук висел на мне чуть свободнее, чем неделю назад — деревенская диета, будь она неладна, не располагала к набору веса.
Ладно. Сойдёт. Чай, не на бал еду, цилиндр в сундуке можно оставить.
Заперев дом и спустившись с холма, я двинулся к конюшне — если так можно было назвать сарай, в котором стояли две деревенские лошадёнки и мой жеребец.
Жеребец — гнедой по кличке Буян, которую я дал ему за скверный характер и привычку кусаться — был, пожалуй, самым ценным, что я привёз с собой. Не считая оружия, конечно. Конь был строевой, выезженный, выносливый, и, что немаловажно — не боящийся мертвяков. По крайней мере, не настолько, чтоб понести. Да, он нервничал, прял ушами, храпел — но слушался. За это я его уважал. За кусачесть — нет, но это уже детали.
У конюшни уже маячил Ерофеич. Крутился, топтался, заглядывал через забор — караулил, видимо, с рассвета. При виде меня просиял и одновременно скис, что было само по себе зрелищем: человек, который одновременно рад тебя видеть и горюет о скорой разлуке — это видеть надо.
— Барин! А я вам тут от Марфы… — он сунул мне узелок. — Хлебушек, сальце, огурчики. На дорожку, значицца. И вот ещё, фляжечка — отвар Настасьин. Она ещё на рассвете принесла, велела передать. Сказала, от боли в рёбрах поможет и бодрость даст, ежели что.
Я принял узелок и фляжку и уложил в суму. Настасья, значит. Интересно. «От боли в рёбрах»… Интересно, Ерофеич разболтал или сама прознала? Впрочем, в деревне из пятидесяти душ секреты держатся примерно столько же, сколько снег в апреле.
  
— Спасибо, Ерофеич. Марфе благодарность мою передавай. И Настасье тоже.
Я вывел Буяна, оседлал, подтянул подпругу. Конь косился на меня и тянулся мордой к карману — знал, зараза, что я иногда там сухари для него таскал. Достав один, покрупнее, я сунул его жеребцу, и едва успел отдёрнуть руку — едва вместе с кистью не откусил. Вот же зараза кусачая!
Вывев коня из конюшни, я увидел Григория. Тот стоял у ворот, привалившись к столбу, с неизменным штуцером на плече, и поглаживал большим пальцем рукоять подаренного пистоля. Кажется, с ним он не расставался с того момента, как я его ему подарил. Угадал я с подарком, хорошо…