Кубинец. Том II (СИ)
— Замолчи уже! Хватит врать! — крикнула Соня. — Привязывайте его, мы всё увидели.
Эйхман съежился от этого вопля, как ребенок, которого ругает строгая мать.
— Да, — тихо прошептал он. — Это я. Адольф Эйхман. Личный номер СС 45326 и 63752, партийный билет 889895.
— Где остальные? — спросила Соня, сразу переходя к делу, не давая ему ни секунды на обдумывание. — Менгеле? Мюллер? Борман? Кто ещё скрывается здесь, в Аргентине?
Эйхман покачал головой. Его взгляд был полон отчаяния.
— Я ничего не знаю, — ответил он. — Я не поддерживаю с ними связь. Я… я просто жил здесь. Работал. Забыл о прошлом. Даже если я захочу рассказать что-то, то солгу.
— Выйдем, — скомандовал Фунес, и мы вслед за ним вышли на кухню.
— Он будет продолжать врать. Ничего не скажет. Тумаки не помогут, — начал Карлос.
— Дайте мне полчаса, — предложила Соня. — Он признается. Расскажет всё, что знает.
Я знал, что это значит. Пытки. Жестокие, эффективные. Но в словах Сони не чувствовалось ни малейшего намёка на садизм. Лишь стремление к результату любой ценой.
— Я и сам так могу, — ответил Фунес. — Но мы не можем казнить обезображенного пленника. Если мы предъявим его публично, нам нужен целый, нетронутый труп. Иначе это будет выглядеть как… варварство. Самосуд, а не справедливое возмездие. Мир не поймёт.
Все замолчали. Наверное, обдумывали, как еще можно давить на Эйхмана.
— Его начнут искать, — заметил Карлос. — Вы видели, сколько там молодых немцев? Они завтра с утра сядут на велосипеды и начнут прочёсывать город.
— А что, если тиопентал? — предложил я, вспомнив бумаги Пиньейро, которые я однажды сортировал в его кабинете. — Я видел упоминание о нём в отчётах по допросам. Пишут, помогает разговориться, снимает блоки.
Соня и Фунес переглянулись.
— Не так эффективно, как рассказывают, — сказала Соня, пожав плечами. — Иначе мы бы его уже давно использовали в своих операциях. Это лишь вспомогательное средство.
— Но попробовать можно, — добавил Фунес не так скептически. — Вдруг сработает? Хуже точно не станет. Только вот… самого тиопентала у нас нет. Его невозможно достать легально и быстро здесь.
Я почувствовал прилив энергии. Вот это в моих силах. Навыки аптекаря, знания о препаратах — всё это могло пригодиться.
— Я знаю, где взять, — сказал я, чувствуя прилив уверенности. — Мы ограбим аптеку. Я быстро разберусь на месте, где лежит препарат, найду его среди сотен других.
Фунес кивнул.
— Хорошо. Луис, Гарсия, Альфонсо — вы трое. Езжайте, достаньте это средство. Как можно быстрее. Время не ждёт.
Мы с Гарсией и Альфонсо сели в «олдсмобиль». Аптеку на относительно безлюдной улице я заприметил еще в первый день. Всегда обращаю на такое внимание. Да и время близится к полуночи. В тихом Сан-Исидро все уже в кроватках.
Аптека оказалась небольшой, угловой, с тускло освещённой витриной, сквозь которую виднелись стройные ряды упаковок. Мы остановились чуть в стороне, чтобы нас не было видно. Альфонсо, используя монтировку, быстро и бесшумно взломал замок на задней двери, даже не издав при этом скрипа. Я вошёл внутрь, подсвечивая фонариком, и начал искать шкафы с препаратами. На витрине смотреть нечего — там всякое безрецептурное барахло. Сильнодействующие должны храниться… Я поискал под прилавком — нет. Пошел в кабинет провизора, позвав за собой Гарсию. Тот легко взломал ящик стола. Вот этот ключ, точно от шкафа с сильнодействующими.
Замок открылся с легким щелчком, открыв ряды упаковок и флаконов. Так, не то, тоже мимо. А вот и барбитураты. Тиопентал есть. Я схватил пачку с порошками, десять штук точно должно хватить. Теперь шприцы и физраствор…
— Луис, пора, — поторопил меня Альфонсо. — Слишком много времени мы здесь. Нашел что надо?
— Да. Еще антагонист нужен, бемегрид.
— Это зачем?
— В случае передозировки снизит эффект…
— Ты что, свою бабушку лечить собрался? Пойдем, пока нас полиция не загребла.
* * *Заметать следы никто не стал. Мало ли кто и зачем мог вломиться в аптеку. Для достоверности я прихватил пару упаковок морфина, пусть думают, что это любители кайфа шалили.
А в наш успех верили: Франциско уже расставлял свою аппаратуру. Кроме двух диктофонов и фотоаппарата, он укреплял на штатив какую-то странную камеру.
— Нашли? — спросил меня Фунес.
— Да, — показал я пакет и кивнул на радиста. — Что это?
— Надо фиксировать признания, — сказал аргентинец. — Чтобы в истории осталось.
— Fairchild Cinephonic Eight с записью звука, — с гордостью объяснил Франциско. — Я тут попрактиковался немного, пишет неплохо.
— А как проявлять пленку? Там могут увидеть…
— Десять песо — и никто не посмотрит. Ты можешь даже рядом с техником сидеть. Подумают, что постельные забавы с подругой снимали. Свет у нас, конечно…
— Какой есть, — оборвал его Фунес. — Луис, ты когда будешь готов?
— Десять минут, шприц прокипятить.
— Давай побыстрее.
Эйхман смотрел на это совершенно безучастно. Ни тени эмоции. Будто после того как он сказал настоящее имя, у него завод кончился.
* * *Эйхман дернулся только раз, когда я проколол кожу в локтевом сгибе, а потом сидел спокойно. По мере введения тиопентала он расслабился, глаза чуток поплыли, как у пьяного, и речь слегка затормозилась.
— Ну, Адольф, — тихо, но настойчиво сказала Соня. — Расскажи нам о своей карьере эсэсовца.
И он начал говорить. Первые фразы нехотя, обрывистыми фразами. Затем — всё увереннее и подробнее. Он говорил о своей деятельности в СС, участии в уничтожении евреев, в массовых расстрелах мирных жителей. Он перечислял имена, даты, места. Миллионы жизней, превращённые в бездушные цифры.
Говорил Эйхман спокойно, почти безразлично, словно рассказывал о чём-то обыденном, что не вызывало в нём никаких эмоций, кроме, быть может, профессионального удовлетворения. Он работал бухгалтером смерти, просто выполняющим свою работу, тщательно учитывая количество поездов, сотни и тысячи перемещенных, расстрелянных, умерших от голода и болезней. Всё это превратилось для оберштурмбаннфюрера просто в цифры отчетов.
Через пару минут меня затошнило. Рассказ оказался крайне гадким, хотя Эйхман постоянно сбивался на немецкий, который я понимал не всегда. Хотелось выйти, но я заставлял себя стоять и слушать. Ведь в одном из этих вагонов, что упоминал наш пленник, к газовой камере в Аушвице ехал и я.
Но вскоре он замолчал. Голова опустилась на грудь, слова превратились в нечленораздельное бормотание. Потом Эйхман просто замер.
— Он не всё рассказал, — заявила Соня. — Информация о нацистах, он до нее не дошел. Давайте введем еще дозу.
Все кивнули почти одновременно, соглашаясь.
— Мы можем переборщить, — сказал я. — Если случится передозировка, будут осложнения, вплоть до смертельных. А с такими темпами введения… Давайте дадим ему поспать, потом продолжим.
Соня бросила на меня презрительный взгляд.
— Жалеть некого, Луис. Даже если этот… умрёт. Его смерть вряд ли кого-нибудь опечалит. Будем считать, что ему повезло в таком случае — не расстреляли, не повесили, уснул — и готов. Вводи. Дайте ему понюхать нашатырь.
Альфонсо сунул Эйхману под нос открытый пузырек с раствором аммиака. Пленник дернул головой, но это не помогло. Через пару вдохов и попыток ускользнуть от резкого запаха он открыл глаза.
— Я уже всё рассказал. Что вам надо?
— Давай, Луис, — скомандовал Фунес.
На этот раз сразу пошло не так. Я и половины не ввёл, а вместо расслабленной вялости у Эйхмана начались судорожные подергивания — сперва почти незаметные, я даже подумал, что показалось, а потом всё сильнее. Он резко побледнел, выгнулся в судороге и перестал дышать. Всё произошло в течение какого-то десятка секунд. На всякий случай я попытался найти пульс на сонной артерии, но там ожидаемо уже всё замерло.
— Конец, — буркнул я, оглядываясь на остальных. — Говорил же…