Вместе (ЛП)

Моя улыбка скользнула по его губам: — А кто вообще говорил об обратном пути?
ГЛАВА 27
Арья
Настоящая любовь — она не для слабых, теперь я это чётко уяснила: чтобы любить, нужно мужество.
Порой любовь бывает уродливой, болезненной и пугающей. И никто не решается говорить об этом вслух, потому что обществу удобнее нормализовать идеальную любовь, приторную, в сердечках и бантиках — ту, что крутят по телеку или в соцсетях.
  
Но любовь — это не картина, которую можно один раз написать, и она останется там, неизменная, на веки вечные. Она переменчива, сложна, непостижима, мучительна, она бывает разной.
Она может делать безумные круги и возвращаться, а может просто зайти за угол и исчезнуть навсегда.
Она может стать лучшим, что было в твоей жизни, или самым худшим кошмаром.
И уж кому, как не мне, за последние годы довелось узнать, сколько историй заканчиваются хэппи-эндом, а сколько — полным крахом. Включая истории тех, кого я знала, тех, кого я искренне любила.
Любовь способна преодолеть хоть тысячу дверных запоров, взломать самый надёжный замок, чтобы перевернуть жизнь кверху дном. Она берёт твоё сердце в ладони, сжимает его, играет с ним и заставляет истекать кровью — но лишь для того, чтобы получить шанс исцелить его от всех остальных порезов, что были нанесены тебе в тишине и втихаря.
В настоящую любовь я никогда не верила. В людей, собственно, тоже.
Пока в моей жизни не появился Данталиан Золотас.
— Ну так что, тебе понравилась моя задумка? — Его голос выдернул меня из размышлений.
Я посмотрела на мягкий плед, на котором мы сидели под деревом в саду, на расстеленную на траве скатерть перед нами и на букет белых роз — его подарок. Цветы лежали рядом с едой, которую он тщательно приготовил по такому случаю. В тот день тучи наконец уступили место солнцу, приятно согревавшему кожу.
— Очень, я обожаю пикники. — Я улыбнулась ему. — А почему ты выбрал именно белые розы?
— Потому что ты напоминаешь мне розу: красную — когда сгораешь от желания, и белую — когда остаёшься просто собой, позволяя своей чистоте проступать наружу. — Он нежно провёл пальцами по моей щеке. — Для меня любовь имеет твою форму.
Я подалась вперёд, чтобы поцеловать его, и когда наши губы слились, из его горла вырвался низкий, довольный рокот. Я поняла, что зашла в этом поцелуе слишком далеко, когда прохладный ветер мазнул по коже, заставив меня вздрогнуть, а секунду спустя внезапный раскат грома заставил нас обоих подскочить на месте.
Я отстранилась и вскинула голову к небу — солнце уже успели сожрать набежавшие чёрные тучи.
Затем я снова перевела взгляд на Данталиана, который виновато улыбался: — Прости, мой косяк.
— Ты до сих пор не научился контролировать свои силы? — Я покачала головой, сорвавшись на весёлый смешок.
Над нашими головами тучи тут же разошлись, освобождая солнце, которое вновь принялось ласкать нас теплом.
— Вообще-то, до недавнего времени я считал, что научился справляться с ними довольно сносно. Но потом вернулась ты, и я понял, что ни хрена подобного: я ведь никогда прежде не бывал в таком стрессе или посреди такого урагана диких эмоций… как это происходит рядом с тобой.
Я проигнорировала внезапный жар на щеках. — Знаешь, в конечном счёте я действительно рада, что они у тебя.
— Что? — Он нахмурился.
— Мои силы, — ответила я. — Я не могу представить никого другого, кто сберёг бы их лучше, чем ты.
Выражение его лица стало почти виноватым: — Тебе правда их не хватает?
— Мне не хватает не сил, мне не хватает… мамы, — искренне прошептала я. Заметив его вопросительный взгляд, я продолжила: — Мои силы были последним, что от неё оставалось, не считая воспоминаний. С ними я чувствовала связь с мамой наперекор времени и смерти. А теперь мне кажется, будто я её больше не слышу, пусть это всё и сидит только у меня в голове.
— Мне жаль, любимая. Сильнее, чем ты думаешь, — отозвался он, успокаивающе поглаживая мою спину.
— Я не жалею о том, что совершила в тот день. Я бы повторила всё с самого начала ещё хоть тысячу раз. Но я до сих пор ловлю себя на чувстве… — Я замялась, подыскивая правильное слово, а затем выбрала самое точное: — На чувстве вины при мысли, что каждый из вас потерял что-то, некоторые — куда больше остальных, и всё из-за меня.
Он уставился на меня в полном шоке, словно эта мысль его глубоко возмутила: — Чувстве вины за что, конкретно? Арья, ты нас спасла. Ты сделала всё, что было в твоих силах, чтобы подарить нам лучшее будущее, и именно его мы и получили, пусть нам и потребовалась куча времени, чтобы это догнать. Возможно, у нас нет всего, о чём мы всегда мечтали, но у нас всё ещё есть то, что мы любим. И мы живы.
— Я знаю, в глубине души я это прекрасно понимаю. Просто принять это чертовски трудно, — пробормотала я.
— Это был фатум, нет?
— Что? — не поняла я.
— Это ведь была судьба, что всё сложилось именно так? Не было никакого другого пути, при котором мы все остались бы в живых, верно?
— Нет, другого пути не было. Всё должно было случиться именно так, — согласилась я.
— Тогда нет ни единого призрака прошлого, который должен тебя преследовать, Арья. Всё вышло так, как должно было, и, откровенно говоря, здесь и сейчас я бы не изменил ни единой детали из того, что произошло. — Он посмотрел на меня с бесконечной нежностью. — Потому что это привело нас туда, где мы сейчас: снова вместе, бессмертные и исцелённые. Готовые провести вечность вдвоём. Это был фатум.
Фатум. Это слово напомнило мне, что я до сих пор скрываю от него кое-что колоссально важное.
— Мне нужно… — Я замялась, сморщив носик. — Мне нужно сказать тебе одну вещь.
Он одарил меня подозрительным взглядом: — Какую ещё вещь?
— Ну, вообще-то я удивлена, что ты до сих пор меня об этом не спросил. Как ты знаешь, каждый из двенадцати олимпийцев отвечает за что-то конкретное: Посейдон — за море, Афродита — за любовь, Ананке — за судьбу. — Я говорила тихо и неуверенно, отчаянно пытаясь сделать так, чтобы он не слетел с катушек.
Он резко закрыл глаза, желваки на его челюсти натянулись: — Ради любви Люцифера и всех демонов, я очень надеюсь, что ты не стала богиней секса. Потому что я не готов делить тебя ни с кем, а уж тем более позволить кому-то пользоваться твоими услугами.
— Я не богиня секса, Дан! — Я взорвалась громогласным хохотом.
— Слава богу. Иначе я бы разнёс к хренам ещё и Олимп.
— Ты можешь побыть серьёзным?
— Ладно, ладно. И какая же у тебя… сфера? — Он озадаченно вскинул в бровь.
Я робко улыбнулась: — Я богиня фатума, — прошептала я.
Его глаза округлились, и мне показалось, что он, если такое вообще возможно, ощутимо побледнел. Он приоткрыл рот в немом шоке: — Что это значит?
— Что мы с Ананке — две стороны одной медали. Она заправляет судьбой, которая находится в руках самих людей и их выбора, в то время как я отвечаю за фатум — за то, что невозможно изменить простым человеческим желанием. Конкретно — за узы предначертанных душ, за фатум-связи. Существуют древние легенды о женщине, способной ткать нити, соединяющие родственные души, но люди исковеркали первоначальный смысл её роли, моей роли, чтобы сделать её менее горько-сладкой.
— И как же? В чём твоя задача?
— Я вижу нить, которая связывает души, обречённые быть вместе, и я единственная, в чьих силах её разорвать — в совершенно исключительных случаях. Например, когда так будет лучше для обоих, когда Ананке доказывает мне, что их будущее без этих уз окажется таким же светлым, а не полным вечных мук. В противном случае мне запрещено вмешиваться.
  
Он замер, лихорадочно соображая, и уставился на меня своими янтарными глазами: — Погоди секунду. То есть у тебя была возможность разорвать нашу нить?
Я виновато кивнула.
— Тогда почему ты этого не сделала? Почему не разделила нас, если ты так отчаянно меня ненавидела, а сама мысль о том, чтобы быть со мной, вызывала у тебя такое отвращение?