Шторм серебряных клятв

Я улыбаюсь и, взяв телефон, пишу ей сообщение, что завтра загляну к ним и принесу десерт, в котором содержится месячная доза сахара, но после которого жизнь не становится унылой и серой. Она отвечает, что я могу этим травиться самостоятельно или угостить отца.
Перед сном еще раз пробегаюсь по новостной сводке Каира — ничего криминального. Раан тоже молчал. С доктором Россом я не разговаривала с нашего последнего приема, и, учитывая тот факт, что я теперь не его пациент, звонить и рассказывать, как прошла поездка, не потребуется. С Джеймсом мы тоже не особо анализировали случившееся: самолет — не то место, где обсуждают мертвых врачей и непредсказуемых ассистенток. А о той пощечине не планирую напоминать. Догадываюсь, он и сам в шоке со своего поступка и действовал на адреналине. Возможно, даже из лучших побуждений.
  
Этой ночью мне ничего не снилось: ни длинноруких чудовищ, ни ведьм с бездонными глазами. Даже кровь, которая теперь ассоциируется с Египтом, не потревожила меня. Но расстроилась я лишь потому, что не увидела тех самых глаз. И призналась себе, что хотела бы увидеть их еще раз.
Утро мы провели с Джеймсом: он выспался, был полон сил, а еще притащил свою собаку. Хаос обожает меня даже больше, чем своего хозяина — хоть друг и не хочет этого признавать. В моей квартире всегда найдется место для корма и лотка с наполнителем на случай, если наш младший друг не сходил на улице по своим делам.
— Твоя мама опять выкинула всю вкусную еду? — Джеймс пять минут пялится в холодильник в надежде, что там появится пицца и газировка.
— Оставила наггетсы. Они в морозильнике.
Он захлопывает дверцу и недовольно мычит, явно не соглашаясь на меньшее.
— Закажу нам пиццу. С ананасами?
Я довольно хлопаю в ладоши, а Хаос начинает громко выть и гоняться за своим хвостом по кухне. Чудная собака.
Сегодня пятница, а значит, у Джеймса вечерняя тренировка по баскетболу. Я бы и рада была сходить, но в мой список дел входил визит к родителям. Я как могла, замазала тональным средством все видимые синяки и надела черную водолазку с горлом, чтобы не выдать последствий путешествия в Каир. Мама знала только то, что я была в Индии; об остальном я рассказала по пути в Чикаго — и только то, что положено. Никаких убийц, грабителей и девушек с ножами. Я нечасто ей вру, просто рассказать родителям, что тебя избили до полусмерти, а потом откуда ни возьмись появился мужчина и одним ударом раскромсал грудную клетку — история не для семейного стола. Я, как и обещала, принесу самый калорийный торт, и это будет единственное событие вечера.
Родители живут в пригороде Чикаго на западе. Отец всю жизнь мечтал о доме и небольшом огороде, поэтому пять лет назад мама сжалилась, и они переехали из Даунтауна в одноэтажную Америку. Так я лишилась постоянного надзора, а папа приобрел возможность выращивать картошку и огурцы в теплице. Родители стали больше общаться с соседями, проводить с ними праздники, а моя жизнь перестала быть их центром.
В окнах уже горел свет, и я видела сквозь занавески, как мама с папой на кухне готовят еду к моему приходу. Несколько минут просто смотрела на то, какой спокойной может быть жизнь, если ты нормальный. И как прекрасно иметь рядом человека, который обожает готовку так же, как ты. Готовить — не моя история, но как пример. Мой муж разделит со мной кошмары.
Я звоню в дверь и нацепляю свою самую милую улыбку, торт держу высоко, как трофей. Поэтому первое, что вижу, когда открывается дверь, — пронзительный взгляд на коробку, а уже потом на меня. Моя мама — чистокровная испанка с колоритной внешностью. Именно от нее у меня темные глаза и густые волосы. А еще, как говорит папа, — взрывной характер. Но мне кажется, я более мягкая ее версия.
Она забирает коробку и целует в обе щеки, а я переживаю, что она сотрет с лица весь тональник, и придется объясняться, что я не дралась с нелегалами на границе.
Дома пахнет восхитительно: рис, впитавший аромат бульона, морепродукты, сладкий перец и специи. Желудок делает сальто, предвкушая, что его наконец-то нормально накормят.
Папа выходит из кухни с раскрытыми руками, и я бегу к нему, чтобы упасть в родные объятия. Его одеколон смешивается с запахами готовки и это возвращает в счастливое детство. Он смеется, и его черные усы щекочут мне лоб.
— Неужели ты так сильно соскучилась по папе? — хрипит он, и я замечаю, что слишком крепко сжимаю его в ответ.
— Знаешь, вдали от дома начинаешь ценить семью и место, где тебя могут накормить.
Он снова смеется и машет маме рукой, зазывая за стол.
— Слышала, дорогая? Нас любят, потому что мы в состоянии накормить.
— Можешь переехать к нам с папой обратно. Тогда будешь есть паэлью каждый день, — говорит она, и мы все заходим на кухню, где пахнет просто крышесносно. Настолько вкусно, что у меня текут слюнки.
— Тогда я не войду ни в одну дверь.
Мои глаза разбегаются от обилия еды: паэлья, гаспачо, свежие овощи, хлеб — уверена, его выпекал отец, рагу и отдельно морепродукты.
— Скажите честно, у вас есть еще несколько дочерей?
— К сожалению, Бог благословил нас только на одну, — мама шутит. Но, как мы знаем, в каждой шутке... У меня нет родных сестер и братьев, я никогда не просила, а во взрослом возрасте догадалась, что, возможно, были на то причины. И не стала спрашивать.
— Тогда давайте накормим то, что у вас есть, — говорю я и мы усаживаемся за стол. Папа заканчивает молитву, и мы все втроем приступаем к еде. За разговором стараюсь уйти от темы моих видений и почти ничего не рассказываю про Каир.
— Значит, не получилось встретиться с тем шарлатаном? — спрашивает мама.
— Нет, он вроде как уехал по работе в другую страну, — отмахиваюсь я, и на секунду чувствую стыд: Шадид не был шарлатаном и, скорее всего, говорил правду. Я снова вспоминаю тот чемоданчик и потертый дневник с информацией для меня.
— Возобновишь сеансы с доктором Россом?
— Нет, это бесполезно. На крайний случай всегда можно лечь в психиатрическую лечебницу.
— Моя дочь не псих, нечего тебе там делать, — отрезает отец. Я смотрю на него с благодарностью. Он всегда говорил, что эти видения не делают меня ненормальной — это лишь моя особенность. И что однажды я научусь предсказывать будущее и разбогатею на удачно вложенных акциях.
— То есть ты хочешь сказать, что просто так летала в Индию и Египет? — она щурится, пронзая меня взглядом. Я знаю, что это значит: она где-то почувствовала несостыковки.
— Почему же? Мы нашли отели для наших клиентов и выбрали экскурсоводов, — вру я, и мне кажется это почти гениально. Мама лишь кивает и накалывает на вилку брокколи.
— Поедешь снова в Египет? — спрашивает отец. И мне снова приходится врать.
— Да, думаю, в следующем году.
Остаток вечера проходит спокойно, и я немного выдыхаю. Мои синяки остаются незамеченными. Мама только расстраивается, что я не привезла специй, а папа ожидал хоть какой-нибудь сувенир из новой страны. Сувениров после Каира у меня полно, жаль не показать.
После ужина волна облегчения ощущалась, как полет в космос. Если раньше мама заметив мое вранье могла сразу написать об этом, то сейчас мой телефон не звякает. Или это большая удача и я мастер по вранью, или мама слушала вполуха.
Глава 15 
Следующая неделя прошла как в тумане. Утром я отправилась в больницу на рентген и к терапевту. Придумала легенду, что неудачно упала с холма, и мне поверили. Я ведь сумасшедшая, теряющая сознание, — в моем деле много упоминаний об ушибах. Омар оказался прав и мне поставили легкое сотрясение, назначив более сильные лекарства и постельный режим.
  
С Джеймсом мы делали вид, что ничего не происходит и наша жизнь никак не изменилась после событий в офисе Каира.
Мы не говорили о моих видениях, а они, на удивление, редко беспокоили. Я больше не отключалась посреди улицы, а несколько ночей спала, как нормальный человек. Но мой мозг, привыкший во всем видеть подвох, нашептывал, что это затишье перед бурей. И от этого я переживала сильнее обычного.