Нет запрета. Только одно лето

Нежность охватывала пространство. Его руки держались исключительно на талии, не позволяя себе пошлости и похоти, от чего сердце трепетно лепетало.
Отстранившись, он прошелся пальцами по моим волосам. Я открыла глаза, ощущая жар на лице и губах, но мужчина тактично об этом промолчал. От поцелуя его лицо стало еще прекраснее… Разгоряченный, но преобладающий бесконечной нежностью, он выглядел дьявольски красивым, словно невиданное божество. Это подкупило бы каждого.
  
– Я вижу, что ты хочешь этого, Кимми, – прошептал он, наклоняя голову, чтобы лучше рассмотреть глаза. Пальцы бродили по моему лицу, не могли оторваться. – Дай нам время.
– Нам? Вы говорили, что вашей я не стану, чтобы не делала.
Голос ослаб, в очередной раз сообщив ему об истинной реакции.
– Все мы ошибаемся, и я не исключение.
Раймонд переплел наши пальцы, поднес мою руку к губам и с вызовом во взгляде янтаря медленно поцеловал.
– Я буду ждать, – сообщил он, с трудом отстраняясь и отодвигая меня в сторону, чтобы уйти. – С нетерпением, олененок, поэтому не изводи ни себя, ни меня.
– А как насчет остальных ваших девушек? – поспешила спросить я, когда мужчина приоткрыл дверь и замер в проходе, обернувшись. – Их изводить, по-вашему, нормально?
Его рука потянулась к моему лицу, пальцы огладили подбородок, из-за чего я немного растерялась.
– Большинство моих действий – ненормально, но мы в праве что-то менять, если этого заслуживаем.
Показалось, что мужчина снова хочет вернуться в комнату, но вместо этого он о чем-то задумался и вышел, закрыв за собой дверь.
Оставшись одна, я наконец-то смогла нормально отдышаться.
Безумие…
Не находя себе места, подошла к зеркалу и поняла, что всем внешним видом отвечала Раймонду уверенное: «Да». Красные щеки, алые, припухшие от поцелуев губы и расширенные зрачки говорили сами за себя. Этим он не мог налюбоваться, когда уходил. Реакции было не скрыть, как бы не хотелось. И если я вторила по нескольку раз о том, что мне безразлично, это уже звучало не для него. Я хотела поверить в это сама, зная, что ничем хорошим развитие подобных взаимодействий не закончится.
 
5: Раймонд Ротштейн.
Раймонд:
Разъезжая по делам с раннего утра, я наблюдал за городом, в котором проходила моя юность. Оказаться здесь снова означало добровольно погружаться в воспоминания и делать вид, что теперь все по-другому. Лучше, но с какой стороны посмотреть?
Ян, уткнувшись в телефон, делал вид, что рядом никого нет, поэтому любая попытка заговорить обрывалась на многозначительном «да» или «нет».
– Как только я возьму под контроль офис в Америке, у тебя будет право выбора, – сообщил я. – Если хочешь, можешь остаться здесь или уехать обратно в Германию.
– Право выбора? – Он яростно стрельнул в меня взглядом, но на этот раз хотя бы посмотрел. – Какая разница, что я выберу? Ты всегда только говоришь и обещаешь. Сейчас говоришь, что я смогу выбрать, где хочу вести дела, но если чуть позже выяснится, что дед собирается отправить меня в определенную страну, все твои слова аннулируются.
– Потому что пока я ничего не решаю, но в будущем буду.
– Вообще неинтересно, – буркнул он, снова уткнувшись в телефон. – Давай ты будешь давать право выбора в будущем, когда наконец-то будешь хоть что-то значить? Когда перестанешь быть пешкой деда, например.
– Мы все пешки. Каждый, кто рожден под этой фамилией, подчиняется старшему, и, хочешь ты этого или нет, такова наша участь. По факту у нас вообще нет права выбора, при этом я стараюсь, чтобы у тебя он был.
– Только не надо записывать это в «благодетель», ладно? Ты накосячил в прошлом, из-за чего многие правила к младшим ужесточились. Ты хоть знаешь, что дед запретил маме летать в Америку? Видеться с лучшей подругой? Он опасался, что младшие тоже будут готовы предать дело всей его жизни ради мимолетного увлечения, как этому поддался ты. Все могло быть по-другому, если бы ты не намеревался бросить все ради той девушки.
«Той девушки».
Вся семья называла Кэти именно так. Им было проще осуждать мой «проступок», словно никто из семьи вообще не понимал, что такое любовь. Что любят не за статус для поддержания чистоты немецкой крови, а любят просто потому, что хотят любить.
Все это осуждение, взгляды, резкое прекращение разговоров, когда я подходил ближе. Семья делала вид, что ничего серьезного не произошло. Их жизни оставались прежними даже после моего «проступка» и ни один не стремился узнать, что я чувствую. Восемнадцатилетний мальчишка без одобрения и хотя бы какой-то поддержки. Меня сделали виноватым, а Кэти считали объектом, который необходимо уничтожить. По первости атмосфера была пропитана электричеством. Я мог гордо смотреть в глаза каждому члену семьи, но в присутствие дедушки вся решительность гибла. Его взгляд в мою сторону ожесточился, строгость стала основным принципом воспитания. В наказание меня прикрепили к самому безжалостному члену семьи, основателю фамилии. Находясь в ежовых рукавицах, все шесть лет у меня была только работа и учеба, в которые приходилось уходить с головой, чтобы не допускать посторонних мыслей о Кэти, но каждую чертову ночь ее образ и наши совместные воспоминания душили, каким бы сильным влиянием дедушка не обладал.
Мы прошлись по филиалу. Я познакомил кузена с работниками и прикрепил к нему человека, чтобы тот на время моего отсутствия мог помочь ему с делами. Конечно, особым желанием парень не горел. Он был настроен на другое лето, но чего-то иного предложить я не мог, как бы сильно не хотел.
– Сегодня нужно будет созвониться с дедушкой, – сообщил я. – Тебе дадут пароли и введут в курс дела. Все серьезные проблемы уже решены, поэтому от тебя ничего сложного и серьезного не требуется. Пока просто привыкай к обстановке и консультируйся с помощником.
– Мной вроде ты должен заниматься?
– У меня нет времени, но я постараюсь помочь, если потребуется. Если дело касается инвестиционного направления, можешь смело идти ко мне, по остальным вопросам к помощнику. Официальное открытие запланировано на октябрь. К тому времени все должно быть готово, чтобы комар нос не подточил.
Ян рассмеялся:
– Ты знатно подмазался к дедушке, раз тот допустил тебя к делам в твоей любимойстране, да, Рай? Тебя устраивает быть здесь и вести дела? Воспоминания не душат?
– Не надоело? – безразлично уточнил я. – Прошлое в прошлом, Ян. Мне уже не семнадцать, и я знаю цену любящему сердцу. Если по-настоящему хочешь задеть, придумай выпад получше, а еще лучше – по-взрослому смирись с решением и перестань вести себя как язва. Ротштейны себя так не ведут.
– Какое благородное лицо семейства.
Он не понимал, что при работниках подобные темы не поднимаются. Это выводило из себя, но я держался, вплотную подойдя к кузену, чтобы доходчиво, но вполголоса на немецком донести:
– Хоть мы и родственники, на работе в первую очередь мы – партнеры.
От него ответ прозвучал на английском:
– Хоть мы и родственники, иди ты к черту, Рай. Я запорю твое детище, чего бы мне это ни стоило. Пусть меня с позором изгоняют из семьи, зато я буду первым Ротштейном, который послал этот чертов бизнес на хрен.
Ян демонстративно поклонился заинтересованным взглядам сотрудников и ушел.
Это было не просто проблемой, ведь могло стать крахом в первую очередь именно для него. Я даже не мог подумать, что кузен способен из-за злости вытворить что-то подобное. Его нежелание взрослеть могло сулить большими неприятностями, чего допустить было просто-напросто нельзя.
  
Я приехал на остров под вечер. Мысли витали где-то далеко, поэтому создавалось впечатление, что я вообще ни о чем не думал. В гостиной меня встретила Марлен, но в первую очередь взгляд обратился к Кимми, расположившейся на диване с ноутбуком в руках. При виде меня она заерзала, из-за чего я невольно улыбнулся.
– Что случилось в офисе? – поспешила узнать Марлен. – Ян как воды в рот набрал.