Убийство Вампира Завоевателя (ЛП)

Я не могла их спасти. Я знала это. Да я и не пыталась — большинство мирных жителей погибли от руки их короля еще до того, как мы добрались до них, и были полезнее мертвыми, чем живыми, чтобы замедлить наше продвижение. Люди Атриуса не тронули ни одного из них, убрав клинки в ножны, пока они пробирались сквозь толщу человеческих ловушек. Но по мере того как мы продвигались по городу, разрубая обезумевших воинов, которые бросались на нас из замка, число невинных трупов росло.
Случайные смерти. Незначительные смерти в глазах таких людей, как Аавес. Старики, женщины, дети. Когда мы пробирались через охваченную огнем часть города, я увидела маленькую девочку, высунувшуюся из окна: тело обмякло, глаза расширились и бесстрастно смотрели прямо перед собой. В ней не было никакого присутствия. Она была мертва. Только что умерла — ее только что отрезанные нити все еще дрожали от страха.
Я не осознавала, что остановилась рядом с ней, пока Атриус не положил руку мне на плечо.
— Ты сгоришь, — сказал он хрипловато. — Огонь близко.
И все же, возможно, он видел все признаки моего гнева — кулаки, сжатые по бокам, дрожание челюсти. Может быть, он почувствовал, как я дрожу, когда отводил меня в сторону.
Атриус не должен был видеть ничего из этого — ничего, что было бы реальным. Но я была слишком взбешена, чтобы ругать себя за это. И когда он, пригнувшись к моему уху, пробормотал:
— Сколько еще осталось до того, как мы сможем его убить? — Я чуть не рассмеялась от садистского ликования.
Я указала вперед, на ворота замка.
— Мы просто пробьемся через них. — Я провел пальцем по вершине шпиля.
Даже истощенный, он легко чувствовал Аавеса. Отвратительный червь, каким он и был.
Атриус оглянулся. Его подход сработал на славу — солдаты вливались в каждый уголок города, захватывая все его части одновременно. Но минус заключался в том, что каждая группа уменьшалась, поскольку им приходилось расходиться в разные стороны. Я так увлеклась жаждой крови, что, по глупости, не заметила, насколько мы с Атриусом опередили остальных.
Остальные члены нашей группы все еще оставались позади, занимая последних людей Аавеса.
— Ты хочешь подождать их? — спросила я.
Он негромко хихикнул, как будто я только что сказала что-то непреднамеренно забавное.
— Я никого не жду. — Затем: — Сколько их там?
— В замке? Много.
— Слишком много?
Я приостановилась, понимая, о чем он спрашивает: Слишком много для нас?
Да, в этом замке было много воинов. Много тех, кто хотел бы нас убить.
Но я думала об Атриусе и о том, как он убивал, словно дышал. Вспомнила о своих тренировках и о том, сколько трупов я оставила за время своего путешествия по этому городу.
Я подумала о своей ярости.
— Нет, — сказала я наконец. — Не слишком много.
Атриус улыбнулся. Это было то, что он хотел услышать.
ГЛАВА 16
Арехессенам не полагалось испытывать экстремальные эмоции — восторг, эйфорию, ужас, ненависть. Они затуманивали наш разум. Из-за них невозможно было быть беспристрастным. Конечно, Арахессенов поощряли быть страстными — страстными к нашей Ткачих, к нашим Сестрам и к нашему стремлению к Правильности. Но наша страсть была устойчивой любовью, глубокой и спокойной, как море в ясную ночь. Нам говорили, что нет ничего опаснее шторма.
Мой самый темный секрет заключался в том, что я всегда боролась с этим.
Мы с Атриусом оставили ворота замка распахнутыми, прокладывая путь вперед для его людей. Но мы не стали ждать. Мы с боем пробивались через замок. Позже я почти ничего не помнила об этом, потому что потерялась в бурных морях, которых мне так часто советовали избегать, — потерялась и не стыдилась того, что мне это нравится.
Внутри замок был аляповатым и отвратительным, захламленным и грязным, некогда прекрасные шелка и мебель были испачканы кровью, спермой и вином. Аавес был лишь самым последним из длинной череды военачальников, правивших этой кучей дерьма, — таких, как он, было бесчисленное множество, и они дрались между собой, как собаки, чтобы занять главное место.
  
Я ненавидела таких мужчин.
Ненавидела мужчин, которые использовали свою власть для того, чтобы обжираться. Ненавидела мужчин, которые считали допустимым убивать свой собственный народ, лишь бы это давало им еще один шанс удержаться на своих золотых игрушках.
Я ненавидела мужчин, которые посылали своих собственных перепуганных людей в давку, чтобы остановить нас.
Ненавидела тех, кто заживо сжег маленькую девочку.
Я ненавидела их всех так сильно, и мне нравилось, что я так чувствую.
Арахессены научили меня, что мои эмоции всегда должны быть спокойным морем.
Но иногда эти бури подкрадывались ко мне. И когда волны захлестывали меня, трудно было найти поверхность.
Я не считала, сколько людей я убила, когда мы с Атриусом прорывались через тот замок. Может, дюжину, а может, и вдвое больше, или втрое, или вчетверо. Прошло много, много времени с тех пор, как я терял себя вот так.
Я забыла, как это хорошо.
Теперь я понимала, почему Атриус сражался так, как сражался — никакого предвкушения, только совершенное осознание текущего момента. В волнах не существует ничего, кроме следующего движения, следующего удара, следующей раны, следующего тела, из которого ты выдернешь меч, — каждый из них давно должен был свершиться.
Мы с боем поднялись на первую ступеньку, затем на другую. Люди Атриуса, должно быть, уже шли за нами, но я не обращала на них внимания, если они и были. В конце концов, для меня не существовало ничего, кроме человека на вершине лестницы.
Наконец мы нашли его на верхнем этаже, в маленькой комнате, полной величественных вещей. Дальняя стена была открыта, и из нее открывался вид на полную луну, висевшую в туманном небе над океаном. Аавес был тощим, засаленным человеком, одетым в плохо сидящие шелка. Даже само его присутствие было отталкивающим — от него веяло желанием, гневом, болью и эгоизмом.
Все его телохранители уже бросились на нас и погибли за это. Не осталось никого, кто мог бы его спасти.
Трус тоже это знал. Когда мы завернули за угол, он стоял на коленях на земле, держа в руках кинжал.
Он поднял голову и широко раскрыл глаза, увидев, что мы приближаемся. На мгновение он поднял кинжал дрожащими руками, словно раздумывая, использовать ли его в качестве оружия.
Дурак.
Я не поняла, что рассмеялась, пока Атриус не взглянул на меня, словно звук заставил его увидеть что-то, чего он раньше не замечал.
И, возможно, это заставило Аавеса тоже понять, насколько он глуп, потому что затем он повернул клинок на себя, прижав его к собственному горлу.
— Вампирская мразь, — прошипел он, хотя голос его слегка дрогнул. — Ты не получишь удовольствия от моей смерти.
Когда лезвие пробило кожу, пустив струйку крови по морщинистому горлу, я поняла, какую ошибку он только что совершил.
Атриус насмешливо хмыкнул. Он поднял руку, его длинный шаг был непоколебим, и Аавес отбросил кинжал, когда его конечности затекли.
Позади нас в комнату медленно входили Эреккус и остальные, измученные и залитые кровью. Все они молчали, их внимание было приковано к Атриусу, который удерживал Аавеса на месте.
Я тоже не могла отвести взгляд.
— Думаешь, твоя смерть доставит тебе удовольствие? — усмехнулся он.
Щелчок пальцами — и тело Аавеса покатилось к Атриусу, словно подхваченное невидимой хваткой. Он был в ужасе, каждый мускул дрожал, рот зиял, но не издавал ни звука.
Атриус настиг его у входа на балкон, схватил за шею и поднял на ноги. Его глаза стали красными — глубокими, яростными, словно его душа тонула в жажде крови.
— Я убивал полубогов, — прорычал он. — Твоя смерть для меня ничего не значит.
И я не успела даже вздохнуть, как зубы Атриуса сомкнулись на горле Аавеса, вырвав его одним жестоким движением, и кровь, словно лепестки цветов, рассыпалась по мраморному полу.