Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)

Он смотрит на меня внимательно.
— В Грозном. Живет с детьми. У нее свой небольшой бизнес — швейная мастерская. Я помог открыть, когда все закончилось. В смысле, дал денег в долг. Она отдала.
— Ты с ней видишься?
— Иногда. По делу. Она шьет шторы для моего офиса. — Он криво усмехается. — Сумая, если ты ревнуешь...
— Я не ревную, — перебиваю я слишком быстро. — Просто интересно.
  
— Врешь, — он наклоняет голову. — Ты всегда ревновала. Помнишь, как чуть не подралась с официанткой в ресторане, потому что она на меня смотрела?
— Она нагло смотрела, — защищаюсь я. — И вообще, ты мой муж был.
— Был, — соглашается он. — И хочу снова стать.
Я замираю. Это слишком прямо. Слишком откровенно.
— Ахмед...
— Знаю-знаю, — он поднимает руки. — Рано. Я помню. Я просто сказал, что хочу. Не значит, что требую.
— Папа! Мама! Смотрите! — Аниса где-то впереди прыгает вокруг белки. — Смотрите, белка!
Мы идем к ней. Белка сидит на ветке, сердито цокает и требует орехов. Аниса в восторге. Ахмед достает из кармана пакетик с фундуком — оказывается, он заранее взял.
— Ты всегда все предусматриваешь, — говорю я.
— Просто люблю смотреть, как она радуется, — отвечает он.
Аниса кормит белку, визжит от счастья, а потом белка уносится, и дочь возвращается к нам, хватает нас за руки — меня за левую, Ахмеда за правую — и командует:
— А теперь качайте!
Мы качаем. Она висит на наших руках, смеется, требует выше. Ахмед смотрит на меня поверх ее головы, и в его взгляде столько всего, что я отвожу глаза.
Вечером, уложив Анису, мы снова выходим на балкон. Город шумит внизу, но здесь, на высоте, тихо и спокойно. Ахмед курит — я и забыла, что он курит, когда нервничает.
— Ты много куришь? — спрашиваю я.
— Стараюсь меньше, — он тушит сигарету. — При Анисе не буду.
— При ней можно, — говорю я. — На балконе.
— Нет. Я хочу быть здоровым. Ради нее. Ради вас.
Я молчу. Смотрю на огни.
— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Я понимаю, что мы не можем вернуться в прошлое. Не можем сделать вид, что этих трех лет не было. Но я хочу попробовать. Если ты позволишь.
— Что именно попробовать?
— Быть рядом. Быть отцом Анисе. Быть... кем-то для тебя. Я не знаю, как это называется. Просто быть.
Я смотрю на него. На этого мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который сегодня принес пазлы с горами и кормил белок фундуком. Который смотрит на меня так, будто я — весь его мир.
— А если не получится? — шепчу я. — Если мы снова сделаем больно друг другу?
— Значит, будем лечить, — отвечает он просто. — Снова и снова. Пока не научимся.
— Это глупо, — говорю я.
— Знаю.
— Это страшно.
— Знаю.
— Я боюсь, Ахмед. Я три года училась жить без тебя. Я не знаю, как теперь — с тобой.
— Я тоже не знаю, — он берет мое лицо в ладони. — Но давай учиться вместе. Хорошо?
Я смотрю в его глаза. Карие, глубокие, с золотыми искрами от городских огней. И понимаю, что пропала. Совсем. Окончательно. И никакая броня меня не спасет.
— Хорошо, — шепчу я.
Он улыбается. Наклоняется и целует меня. Не в лоб — в губы. Осторожно, словно пробуя на вкус. Я закрываю глаза и чувствую, как внутри что-то взрывается фейерверком. Три года тоски, три года боли, три года одиночества — все это исчезает в этом поцелуе.
Мы целуемся долго, как подростки, забыв про все на свете. А когда отрываемся друг от друга, я вижу, что у него мокрые глаза.
— Я люблю тебя, Сумая, — говорит он хрипло. — Всегда любил. Никогда не переставал.
— Я знаю, — шепчу я. — Я тоже... я тоже.
Он прижимает меня к себе, и мы стоим так, обнявшись, глядя на ночной город. И впервые за три года я чувствую себя дома.
— Останься сегодня, — говорю я тихо.
Он замирает.
— Ты уверена?
— Нет, — честно отвечаю я. — Но хочу, чтобы ты остался.
Он смотрит на меня долго-долго. Потом кивает.
— Останусь.
Мы идем в комнату. Диван в гостиной разложен — я сплю здесь, когда Аниса приходит ко мне в кровать. Ахмед садится на край.
— Я на диване, — говорит он. — Ты в своей комнате. Не хочу торопить события.
— Спасибо, — шепчу я.
Я приношу ему подушку, плед. Он раздевается до майки, и я вижу его руки — сильные, с выступающими венами, те самые руки, что перерезали пуповину. У меня перехватывает дыхание.
— Спокойной ночи, Сумая.
— Спокойной ночи, Ахмед.
Я ухожу в спальню, ложусь рядом с Анисой и долго смотрю в потолок. В соседней комнате спит мужчина, которого я ненавидела три года. И которого любила все это время.
Уснуть не получается. Я встаю, крадусь на кухню попить воды. Проходя мимо гостиной, слышу его голос. Тихий, почти беззвучный.
— Спасибо тебе, Аллах, — шепчет он. — Спасибо, что вернул.
Я замираю у двери, прижав ладонь к губам. Потом иду дальше, стараясь не шуметь. На кухне долго стою у окна, глядя на ночное небо.
— Спасибо, — шепчу и я. — За все.
Утром я просыпаюсь от запаха кофе. На кухне Ахмед возится у плиты, Аниса сидит на стуле и командует:
— Папа, мама любит с молоком! Папа, сахар вон там! Папа, а можно блинчик?
— Можно, — смеется он. — Всем по блинчику.
Я стою в дверях и смотрю на эту картину. Он в моем фартуке (смешном, с цветочками), она с растрепанными косичками. На столе — гора блинов, вазочка с вареньем, чашки.
— Мама проснулась! — Аниса замечает меня. — Мама, иди есть! Папа готовил!
— Вижу, — я улыбаюсь. — Доброе утро.
Ахмед оборачивается. В его глазах — счастье. Настоящее, беззащитное счастье.
— Доброе утро, Сумая. Садись завтракать.
Я сажусь. Мы едим блины, пьем кофе, болтаем. Аниса строит планы на день — хочет в зоопарк, хочет с папой, хочет мороженое. Ахмед согласно кивает, смотрит на меня.
— Можно? — спрашивает он тихо.
— Можно, — отвечаю я. — Только не поздно.
Он улыбается той улыбкой, от которой у меня сердце тает.
— Договорились.
Звонит телефон. Ахмед смотрит на экран, и его лицо меняется. Становится жестче, напряженнее.
— Извините, — он выходит на балкон.
Я слышу обрывки разговора — резкие, отрывистые фразы на чеченском. Не все понимаю, но слово «Аслан» звучит несколько раз. И «проблема».
Он возвращается через пять минут. Лицо спокойное, но я вижу — что-то случилось.
— Работа, — говорит он коротко. — Придется уехать на пару дней. В Грозный.
— Что-то серьезное? — спрашиваю я.
— Решаемое, — он улыбается, но улыбка не касается глаз. — Не волнуйся.
Я не верю. Но молчу. Потому что знаю — если он не говорит, значит, есть причина.
Ахмед собирается быстро. Целует Анису (она висит на нем, не отпускает), потом подходит ко мне.
— Я вернусь, — говорит он тихо. — Жди.
— Буду, — отвечаю я.
Он целует меня в губы — коротко, крепко. И уходит.
Я стою у окна, смотрю, как его машина отъезжает от подъезда. Аниса машет рукой из-за моей спины.
— Папа вернется? — спрашивает она.
— Вернется, — отвечаю я. — Обязательно вернется.
Но внутри шевелится тревога. Аслан. Это имя не сулит ничего хорошего.
Вечером звонит Зарема.
— Дочка, — голос у нее встревоженный. — Ахмед у тебя был?
— Был. Уехал утром в Грозный. А что?
Пауза. Слишком долгая пауза.
— Зарема, что случилось?
— Лейла пропала, — тихо говорит свекровь. — Вчера вечером. Дети остались одни, их соседи нашли. А сегодня утром Аслан сбежал из тюрьмы.
У меня холодеет внутри.
— Что? Как сбежал?
— Не знаю, дочка. Но Ахмед, видимо, поэтому и уехал. Сумая... будь осторожна. Дверь никому не открывай. Если что — сразу звони.
— Зарема, вы думаете...
— Я ничего не думаю, дочка. Просто берегись. Ради Анисы.
  
Я кладу трубку. Руки дрожат. Смотрю на дверь, на окна, на спящую дочь.
Аслан на свободе. Лейла пропала. Ахмед уехал один разбираться.
И я ничего не могу сделать, только ждать и молиться.