Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)

— Хочу однажды проснуться с тобой в одной постели, — говорит он тихо. — И знать, что это навсегда. Но это потом. Не сейчас. Сейчас просто... будь рядом. Позволяй мне быть рядом. Хорошо?
Я смотрю на него. На этого сильного, властного мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который купил детское кресло, даже не зная, разрешу ли я ему увидеть дочь. Который сейчас стоит на моем балконе и просит так мало — просто быть рядом.
  
— Хорошо, — говорю я.
Он выдыхает. Берет мою руку в свою. Просто держит. Мы стоим так долго, глядя на ночной город. И впервые за три года мне не хочется никуда бежать.
— Мне пора, — говорит он наконец. — Завтра с утра дела. Я позвоню?
— Позвони, — киваю я.
В прихожей он задерживается на секунду. Смотрит на меня, словно хочет что-то сказать, но не решается. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Легко, почти невесомо.
— Сладких снов, Сумая.
— И тебе, Ахмед.
Дверь закрывается. Я стою в прихожей, трогая пальцами то место на лбу, которого коснулись его губы. И чувствую, как внутри что-то оттаивает. Медленно, осторожно, но оттаивает.
Ночью мне снится Грозный. Горы, покрытые снегом, наш дом, его мать, которая учит меня печь хлеб. И Ахмед — молодой, счастливый, без этих складок у рта. Он смеется и кружит меня по двору. А где-то рядом бегает маленькая девочка с темными кудряшками.
Я просыпаюсь с мокрыми щеками. Плачу во сне. Или наяву — уже не разобрать.
В комнате тихо. Только Аниса посапывает в обнимку с мишкой. Я встаю, иду на кухню, наливаю воды. И вдруг замечаю на столе конверт.
Его вчера здесь не было. Точно не было.
Я открываю конверт. Внутри — какой-то официальный документ. Я вчитываюсь и не верю своим глазам.
Это договор дарения. Ахмед дарит Анисе квартиру в Москве. Трехкомнатную, в новом доме, с ремонтом. И долю в своем бизнесе. На случай, если с ним что-то случится, — написано в пояснительной записке. Чтобы у дочери всегда было свое.
Внизу — приписка от руки.
«Сумая, я знаю, ты не захочешь брать от меня деньги. Но это не тебе — это ей. Пусть у моей дочери будет все. Даже если ты снова прогонишь меня — это останется с ней. Не лишай ее этого. Пожалуйста. А.»
Я сжимаю бумагу в руках. Три года я считала его предателем. А он все это время... что? Заботился? Переживал? Пытался защитить?
Звонок телефона вырывает из оцепенения.
— Сумая, — голос Ахмеда в трубке звучит взволнованно. — Ты уже проснулась? Прости, что рано. Я просто... волнуюсь. Ты нашла?
— Нашла, — говорю я тихо. — Ахмед, это... зачем?
— Затем, что я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. Чтобы у нее было все. И чтобы ты знала — я не пытаюсь купить тебя. Я просто... хочу быть частью вашей жизни. Хотя бы так.
Я молчу. В горле ком.
— Сумая? Ты там?
— Здесь, — шепчу я. — Спасибо.
— Не за что. Я позвоню вечером. Хорошего дня.
— Подожди, — останавливаю я. — Ахмед... ты завтракал?
Пауза.
— Нет еще.
— Приезжай, — говорю я. — Я оладьи испеку. Аниса будет рада.
В трубке тишина. Потом его голос — хриплый, срывающийся:
— Приеду. Сейчас приеду.
Я кладу трубку и смотрю на свои руки. Они дрожат. Но на душе — тепло. Впервые за три года — настоящее, живое тепло.
  
Глава 4
 
Я стою у плиты и понимаю, что забыла, как печь оладьи.
В голове полная каша. Мука, яйца, кефир — вроде все просто, но руки не слушаются. Я уже дважды уронила ложку, один раз обожглась о сковородку и теперь нервно зализываю палец, поглядывая на часы.
Он сказал «сейчас приеду». Сколько у меня есть? Двадцать минут? Полчаса? Аниса еще спит, и это единственное, что меня спасает.
Я мешаю тесто и думаю о том, как глупо выгляжу. Женщина двадцати восьми лет, мать-одиночка, фитнес-тренер — и вся дрожит, как школьница перед первым свиданием. Хотя какое это свидание? Просто завтрак. Просто он приедет поесть оладьев. Просто...
— Мама, — сонный голос из комнаты. — Мама, кто-то придет?
Аниса стоит в дверях кухни в пижаме с зайчиками, трет глаза и смотрит на меня с любопытством.
— Папа придет, — говорю я как можно спокойнее. — Завтракать.
— Папа? — лицо дочери вспыхивает радостью. — Правда? А Мишу принесет?
— Миша у тебя. А папа... наверное, придет просто так.
— Я хочу его встречать! — Аниса уже бежит в прихожую. — Я хочу сама открыть!
— Зубы почисти сначала! — кричу я вдогонку.
Пока она возится в ванной, я заканчиваю с тестом и накрываю на стол. Достаю любимую чашку Ахмеда — смешную, с трещиной на ободке, которую он когда-то не дал мне выбросить. Сказал, что трещины — это история, а историю нельзя выбрасывать. Я три года хранила эту чашку в самом дальнем углу шкафа. А вчера, сама не знаю зачем, достала.
Звонок в дверь разрывает тишину. Аниса с визгом несется открывать, я за ней — придерживать дверь и смотреть в глазок. Но она уже справилась, распахнула створку и замерла.
На пороге стоит Ахмед. С огромным букетом осенних листьев — кленовых, золотисто-багряных, перевязанных лентой. И с пакетом в другой руке.
— Это тебе, — говорит он, протягивая букет Анисе. — Красиво?
— Ого! — Аниса принимает букет, который больше ее самой. — Мама, смотри! Это мне?
— Тебе, солнышко, — я улыбаюсь. — Проходи, Ахмед.
Он входит, разувается, вешает куртку. Я замечаю, что он снова в свитере — темно-синем. И от него пахнет свежестью и тем самым парфюмом, от которого у меня подкашиваются колени.
— Тут еще кое-что, — он ставит пакет на пол. — Аниса, это тебе.
Аниса моментально бросает букет (хорошо, что я успеваю подхватить) и ныряет в пакет. Оттуда появляется коробка с пазлами — огромными, яркими, с изображением гор.
— Горы! — кричит Аниса. — Как у нас в Грозном? Мама, это как у нас?
Я смотрю на Ахмеда. Он слегка краснеет.
— Я подумал, пусть знает, откуда она родом, — говорит он тихо. — Ты не против?
Я против? Я вообще перестаю что-либо понимать. Три года я убегала от всего, что связано с Кавказом. А он приносит это в наш дом — осторожно, бережно, через пазлы для четырехлетки.
— Не против, — говорю я. — Идите мыть руки. Оладьи готовы.
Завтрак проходит в каком-то сюрреалистическом счастье. Аниса болтает без умолку, показывает Ахмеду свои игрушки, рассказывает про садик, про Машу, про то, как она вчера нарисовала горы (потому что мама рассказывала, что там живет папа). Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то щемит.
Ахмед ест мои оладьи и нахваливает. Съедает всю тарелку, просит добавки, пьет чай из своей старой чашки. Ни разу не спрашивает, откуда она взялась. Просто держит ее в руках и иногда проводит пальцем по трещине.
— А ты покажешь мне горы? — спрашивает Аниса, когда с едой покончено. — Настоящие?
— Покажу, — кивает Ахмед. — Обязательно. Когда мама разрешит.
Аниса переводит взгляд на меня.
— Мам, разрешишь?
Я смотрю на Ахмеда. В его глазах — надежда и страх. Он боится, что я откажу.
— Посмотрим, — говорю я уклончиво. — Аниса, иди одеваться, мы в парк пойдем.
— С папой? — она уже на бегу.
— С папой.
День в парке — отдельная история. Мы гуляем по дорожкам, усыпанным листвой, Аниса бегает вперед, собирает букеты, падает в кучи листьев и хохочет. Ахмед идет рядом, иногда касаясь моей руки. Случайно? Нет. Он делает это нарочно, но так осторожно, что я не могу обидеться.
— У нее твой смех, — говорит он. — Когда она смеется, я слышу тебя.
— У нее твои глаза, — отвечаю я. — И твой характер. Упрямая, как сто ишаков.
— Это от тебя, — улыбается он. — Ты всегда была упрямой.
— Я? Это ты никогда не слушал, что тебе говорят.
  
— Слушал, — он останавливается. — Тебя всегда слушал. Просто не всегда мог сделать, как ты хочешь.
Я молчу. Потому что знаю — это правда. Он слушал. Он пытался. Просто обстоятельства были сильнее.
— Ахмед, — я тоже останавливаюсь. — Та женщина... Лейла. Где она сейчас?