Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)

Руслан мычит в ответ и тянет куклу в рот.
— Нельзя! — строго говорит Аниса. — Куклы не едят. Только кашу.
Я смотрю на них и улыбаюсь. Мои дети. Моя кровь.
Ахмед сейчас в отъезде — улетел в Москву по делам бизнеса. Должен вернуться через три дня. Мы скучаем, но созваниваемся каждый вечер.
— Как там мои орлы? — спрашивает он по видеосвязи.
— Летают, — отвечаю я. — Руслан сегодня опору укусил.
  
— Зачем?
— Зубы режутся. Все пробует.
— А Аниса?
— Аниса учит его правильно кукол не есть.
Ахмед смеется. Я смотрю на его лицо на экране и чувствую, как сердце щемит от разлуки.
— Скучаю, — шепчу я.
— И я. Очень. Два дня осталось.
— Жду.
— Люблю тебя.
— И я тебя.
Мы прощаемся, и я иду укладывать детей.
Руслан просыпается в два часа с плачем. Я иду к нему, беру на руки — и чувствую, какой он горячий.
— Что с тобой, маленький? — шепчу я, прижимаясь губами к его лбу.
Лоб пышет жаром. Градусник показывает 39.
— Ничего, — успокаиваю я себя. — Зубы. У всех так бывает.
Даю жаропонижающее, укачиваю, укладываю. Через час он снова просыпается. Температура опять высокая. Даю лекарство снова. Под утро засыпаем оба — я в кресле рядом с его кроваткой, он в ней.
Утром Руслан просыпается вялым, не хочет есть, только пьет воду. Температура спала, но он какой-то чужой — не улыбается, не ползает, просто лежит и смотрит в одну точку.
— Руслан? — зову я. — Солнышко?
Он не реагирует. Смотрит сквозь меня.
У меня холодеет внутри.
— Зарема! — кричу я. — Зарема, идите сюда!
Свекровь прибегает на крик, смотрит на Руслана и бледнеет.
— Что с ним?
— Не знаю. Температура была ночью, а теперь... он не реагирует.
Зарема берет его на руки, гладит по голове. Руслан не поворачивается, не ищет глазами.
— Надо к врачу, — говорит она жестко. — Срочно.
Мы едем в больницу. Зарема за рулем, я с Русланом на заднем сиденье. Он лежит у меня на руках, такой тихий, такой неподвижный, что мне становится страшно до крика.
— Держись, дочка, — говорит Зарема. — Сейчас доедем.
В приемном покое нас принимают быстро — увидев состояние ребенка, медсестры суетятся, вызывают врача.
— Раздевайте, — командует доктор. — Когда началось?
Я рассказываю. Про ночную температуру, про вялость, про отсутствие реакции.
Врач осматривает Руслана, проверяет рефлексы, светит фонариком в глаза. Его лицо становится все серьезнее.
— Надо делать люмбальную пункцию, — говорит он. — Подозрение на менингит.
У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за стену.
— Менингит? Но... это же...
— Мы проверим. Сделаем анализ. Нужно ваше согласие.
Я смотрю на Руслана. Он лежит на кушетке, маленький, беззащитный, и не плачет. Это самое страшное — он не плачет.
— Делайте, — шепчу я. — Все, что нужно.
Меня выводят из кабинета. Я сижу в коридоре, сжимая руки, и молюсь. Всем богам, которых знаю. Аллаху, Богу, вселенной.
Зарема рядом. Она молчит, только гладит меня по плечу.
— Позвони Ахмеду, — говорю я.
— Уже звоню.
Ахмед берет трубку после первого гудка.
— Мама? Что случилось?
— Руслан в больнице, — голос Заремы дрожит. — Подозрение на менингит.
В трубке тишина. Потом шум — кажется, он что-то роняет.
— Я вылетаю ближайшим рейсом, — говорит он. — Передай Сумае, я скоро.
— Передам.
Мы сидим в коридоре час. Два. Три. Никто не выходит, ничего не говорят. Я схожу с ума от неизвестности.
— Сумая, — вдруг слышу голос.
Поднимаю голову. Передо мной стоит пожилая женщина в хиджабе. Я не знаю ее.
— Кто вы?
— Я мать того врача, — она кивает на дверь. — Сижу здесь уже час. Смотрю на вас. У вас такой взгляд... я не выдержала.
— Что вам нужно? — я почти грубо. Мне не до разговоров.
— Помолиться вместе, — она садится рядом. — Вдвоем молитва сильнее. Вы какую веру?
— Я... — я теряюсь. — Мы мусульмане.
— Закрой глаза и повторяй за мной.
Я закрываю глаза. Она шепчет молитву — на арабском, я чувствую, как тепло разливается по телу. Я повторяю за ней.
Когда открываю глаза, ее уже нет. Только тепло в ладони остается.
Через четыре часа выходит врач.
— Мама Руслана?
— Да, — я вскакиваю. — Что с ним?
— Менингит подтвердился. Вирусный. Мы начали лечение. Он в реанимации, состояние тяжелое, но стабильное.
— Я могу к нему?
— Нет. Пока нет. Его подключат к аппаратам, будут наблюдать. Завтра утром — возможно.
— Завтра? — я чуть не падаю. — Я не доживу до завтра.
— Доживете, — врач кладет руку мне на плечо. — Вы нужны ему сильной. Идите домой, отдохните. Завтра придете.
— Я не уйду.
— Сумая, — Зарема берет меня за руку. — Пойдем. Посидим в машине. Ты должна поесть.
— Я не могу есть.
— Можешь. Ради него.
Мы выходим на улицу. Уже ночь, холодно, звезды яркие. Я смотрю на них и думаю: где ты, Аллах? Где ты, Бог? Почему с моим ребенком?
Зарема заставляет меня выпить чай из термоса и съесть бутерброд. Я жую, не чувствуя вкуса.
В шесть утра приезжает Ахмед.
Я вижу его еще издалека — он бежит по больничному коридору, расталкивая людей. Подлетает ко мне, хватает за плечи.
— Где он? Что говорят?
— В реанимации, — я плачу, уже не скрывая. — Менингит. Тяжелый.
— Я к нему.
— Не пускают. Только завтра.
Он смотрит на меня. Глаза красные, небритый — видно, что не спал всю ночь.
— Ты как? — спрашивает он тише.
— Плохо, — честно отвечаю я. — Очень плохо.
Он садится рядом, обнимает меня, и мы сидим так, прижавшись друг к другу. Время останавливается.
Утром нас пускают в реанимацию. По очереди, на пять минут.
Я вхожу в палату и еле сдерживаю крик. Руслан лежит под капельницами, весь в проводах, маленький, бледный, с закрытыми глазами. Рядом пищат аппараты.
— Сыночек, — шепчу я, подходя ближе. — Русланчик.
Он не открывает глаза. Только грудь вздымается в ритме аппарата.
— Мы здесь, — говорю я. — Мы рядом. Ты справишься, слышишь? Ты сильный. Ты мой мальчик.
Медсестра трогает меня за плечо — время вышло.
Я выхожу в коридор и падаю в объятия Ахмеда. Он держит меня, гладит по спине, шепчет что-то успокаивающее.
— Он не открывает глаза, — рыдаю я. — Он не реагирует.
— Реагирует, — уверенно говорит Ахмед. — Он борется. Я видел.
— Ты был там?
— Нет. Но я чувствую. Он мой сын. Он борется.
Мы живем в больнице. Три дня. Пять. Неделя.
Руслан то приходит в себя, то снова теряет сознание. Врачи говорят, что кризис еще не пройден. Я не сплю, не ем, только сижу в коридоре и жду.
Ахмед рядом. Он решает все вопросы — с врачами, с документами, с деньгами. Он привозит консультантов из Москвы, достает лекарства, которые невозможно найти. Он держится. Ради меня. Ради сына.
Анису забрала мама — она прилетела, как только узнала. Мы не говорим ей всей правды, только что братик болеет. Она плачет по вечерам, но держится, как взрослая.
— Передай Руслану, что я его люблю, — говорит она по телефону. — И что барс его ждет.
— Передам, — обещаю я.
На десятый день происходит чудо.
Я захожу в реанимацию и вижу, что Руслан открыл глаза. Он смотрит на меня — осмысленно, узнавая.
— Ма-ма, — шепчет он.
Я падаю на колени перед кроваткой и рыдаю. В голос, не стесняясь.
— Сыночек, — сквозь слезы говорю я. — Сыночек мой...
Он тянет ко мне руку. Я беру ее, целую каждый пальчик.
— Ма-ма, — повторяет он.
Вбегает медсестра, за ней врач. Они суетятся, проверяют, улыбаются.
— Кризис миновал, — говорит врач. — Будем выводить из комы.
— Он говорил, — я все еще плачу. — Он сказал "мама".
— Это хороший знак. Очень хороший.
Я выбегаю в коридор к Ахмеду.
— Он очнулся! — кричу я. — Он сказал "мама"!
  
Ахмед прижимает меня к себе, и я чувствую, как он дрожит.