Император Пограничья 25 (СИ)

Я кивнул. Спорить с Юкико мне не хотелось, потому что она была права, и потому что тело подтверждало каждое её слово тупой пульсирующей болью от рёбер до позвоночника.
К вечеру я сидел за длинным столом в общей зале резиденции Хранительницы, и ощущение было такое, будто кто-то выключил в голове внутренний метроном, который десять суток подряд отстукивал обратный отсчёт с момента появления Абсолюта. Шум на время затих. Не остановился навсегда, Хлад всё ещё сидел за стенами, портал по-прежнему работал, и эта война далеко не закончилась. Просто сегодня, впервые за десять дней, у меня появилась возможность сесть, поесть и не думать о том, что через двадцать минут нужно бежать латать очередную дыру в обороне.
  
Зала представляла собой просторное помещение с высокими потолками и деревянными панелями на стенах, оставшимися от тех времён, когда здесь проводились приёмы. Свет давали полтора десятка свечей в массивных бронзовых подсвечниках, расставленных вдоль стола для атмосферности. Через узкие щели в окнах тянуло холодом. На длинном дубовом столе, за которым в мирное время рассаживались гости званых ужинов, стояли армейские котелки с рагу, деревянная доска с нарезанным хлебом из защищённых хранилищ, чайник, несколько кружек и три фляги с чем-то покрепче. Хлеб был чуть подпорчен, с кисловатым душком, но съедобен, и рагу пахло вполне терпимо, учитывая обстоятельства.
Вокруг стола собрались люди, две трети которых до сегодняшнего утра никогда не видели друг друга. По одну сторону расположились мои спутники: Василиса, Сигурд с рукой на перевязи, Дитрих фон Ланцберг, Федот с парой гвардейцев, Корнелиус Бёрк, который пришёл в себя достаточно, чтобы сидеть за столом, хотя лицо его оставалось серым, а глаза запавшими, Торвальд Эстлунд и Бьёрн Хольгерссон. По другую разместились Арбитры, и это была, пожалуй, самая пёстрая компания, которую я видел за одним столом. Стефан Пожарский сидел отдельно, в углу у окна, с кружкой чая в руках.
Мари-Луиз заглянула на пять минут. Встала в дверях, обвела взглядом стол, подошла к фон Герсдорф, коротко поблагодарила Арбитров от имени Детройта и его жителей и тепло пожала баронессе руку. Герсдорф кивнула, приняв благодарность с тем же постным выражением, с которым принимала бы сводку погоды. Хранительница ушла: у неё был город, нуждавшийся в водоснабжении, продовольствии, лечении раненых, погребении мёртвых и укреплении стен, и спать этой женщине сегодня не придётся.
Первые десять минут за столом прошли в тишине, и тишина эта была не тяжёлой, а усталой, как молчание рабочих после двенадцатичасовой смены. Звякали ложки о посуду, кто-то наливал чай, кто-то отламывал кусок хлеба. Говорить хотелось, но сначала нужно было набить желудок и перестать чувствовать себя выжатой тряпкой.
Токугава сломала молчание первой.
Двадцатилетняя японка, которая полдня назад прошивала Бездушных молниями с такой скоростью, что глаз не успевал за ней, сидела на стуле, подобрав ноги по-турецки, и с нескрываемым восторгом разглядывала Фимбулвинтер, висевший в ножнах на спинке моего стула. На руках её сидели перчатки из диэлектрического материала, что было, пожалуй, довольно предусмотрительно для электроманта. В огромных тёмных глазах на тонком лице читался шок от столкновения с невозможным.
— Что за дивный меч? — спросила она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — От него фон, как от генератора средней мощности. Это Ледяное серебро? Настоящее? Сколько ему лет? Больше пяти сотен? Меньше? А можно потрогать? — тараторила Токугава, повернувшись ко мне, и поток вопросов не прекращался. — Выглядит как древний артефакт шестого ранга. Легендарная классификация по уровню силы. Один из них, верно? Я не узнаю его. Откуда он?
Уртадо, сидевший напротив с миской рагу, тихо посмеивался, не отрываясь от еды. Шрам от уха до подбородка на его смуглом лице складывался в кривую линию, когда аргентинец ухмылялся.
Мои гвардейцы переглянулись. Фимбулвинтер был моей личной вещью, и никому из посторонних я его в руки не давал. Секунду я размышлял, глядя на Томоэ, на сияющие глаза, на пальцы в перчатках, которые она уже тянула к ножнам, но вовремя одёрнула. Любопытство этой девчонки было настолько искренним, что отказать ей казалось чем-то даже не преступным, а жалким, как отнять игрушки у малыша.
— Можете посмотреть, — разрешил я.
Токугава вскочила со стула так, будто её подбросило пружиной. В два шага оказалась у меня за спиной, осторожно коснулась кончиками пальцев гарды и издала звук, который больше подходил ребёнку в кондитерской, чем боевому магу ранга Архимагистра.
— О-о-о-о!..
Бхатт, устроившийся рядом с Дитрихом, покачал головой с усталой улыбкой. Худой индус с аккуратной седеющей бородкой и вечной сумкой через плечо, которую он не снял даже за ужином, наклонился к фон Ланцбергу и негромко заметил:
— Она так реагирует на каждый артефакт старше трёхсот лет. В Александрии, когда нас водили по хранилищу, охрана вызвала врача, потому что решила, что девочке плохо.
Дитрих не улыбнулся, но уголок его рта дрогнул.
Токугава закрыла глаза, считывая рунный фон. Минута молчания, и веки её распахнулись.
— Эти чары… — выдохнула она, разлепив веки. — Тут не просто усиление лезвия с заточкой. Тут привязка. Оружие заперто, реагируя только на кровь владельца.
Токугава развернулась ко мне, и в тёмных глазах плескалось нечто среднее между жадностью и благоговением.
— Мне попадалось подобное лишь в описаниях регалий императорского дома, и там это немудрено: императоры Японии считаются прямыми потомками богини солнца Аматэрасу, и в Хэйан-кё до сих пор берегут клинок, откованный, если верить преданию, самой богиней для родоначальника династии. Каким образом настолько древняя вещь очутилась у князя из Содружества?
— Не владельца, а рода, — поправил я. — История к нему прилагается длинная.
— Я располагаю временем, — электромантка плюхнулась обратно на стул, подтянув колени к груди, и впилась в меня взглядом, полным нетерпеливого предвкушения.
Следующие минут пять она засыпа́ла меня расспросами: происхождение материала, век ковки, смысл скандинавских рун на гарде, отклик стали на металломантию и правда ли, что Ледяное серебро замедляет регенерацию у Бездушных. Вопросы сыпались очередями, перемежаясь широкими взмахами рук, от которых над столешницей потрескивали синеватые искры. Я отвечал коротко. После каждого ответа электромантка кивала с таким пылом, что чай в её кружке плескал через край.
— Надпись на перекрестье, — я тронул пальцем врезанные в металл знаки. — Младший футарк. «Fyr vetr smiðaðr. Yfir vetr lifi ek». В переводе: «До зимы выкован. Я переживу её».
Сигурд, Торвальд, Бьёрн и Гуннар разом вскинули головы. Четверо северян из разных земель и разных традиций опознали мёртвый язык своих предков, на котором ни один из них давно не говорил. Сигурд коротко склонил голову. Торвальд, одноглазый норвежец, чей голос напоминал грохот бочек по палубе, беззвучно шевельнул губами, примеряя слова к языку.
— Скандинавский обычай одушевлять оружие, — Токугава запрокинула голову и расцвела улыбкой. — Клинок изъясняется от первого лица. Красиво.
Она не улавливала и десятой доли того, что таилось за этими словами.
«Зима» применительно к клинку по имени Фимбулвинтер вмещала слишком многое, чтобы разъяснять за ужином. Кровавая зима, которая забрала мою мать Сольвейг, когда я был мальчишкой, и убила Ингрид, дочь хэрсира Эрика, чья смерть разбила сердце моему брату Трувору. И «великанская зима» из мифологии нашего народа, апокалиптическая трёхлетняя стужа, предвестник Рагнарока. И сами Бездушные, олицетворявшие нескончаемую стужу, которая перемалывает всё дышащее. Слова «до зимы выкован» означали, что клинок и всё, что за ним стои́т, появились раньше катастрофы. А «я переживу её» звучало не мольбой и не упованием, а сухой данностью. Невозмутимой убеждённостью кузнеца, моего отца, заложившего в сплав замысел, рассчитанный на десятки поколений вперёд. Кровяной замо́к служил тому порукой: отец задумал оружие, которое переживёт и самого мастера, и стужу, переходя от потомка к потомку, пока зима не закончится.