Император Пограничья 25 (СИ)

Для меня, разбирающего эту резьбу спустя тысячелетие, за знаками таился ещё один слой. Клинок и впрямь пережил зиму. Выстоял после гибели отца, после моей собственной смерти, после крушения империи и столетий забытья в тайнике под руинами Новгорода. И вот он вернулся в руки наследника. Надпись оказалась правдой.
Когда я вынырнул из размышлений, меня обжёг чужой взгляд. Стефан Пожарский из своего угла у окна уставился на меня: не мельком, а в упор, тяжело и неотрывно, будто силился рассмотреть нечто за матовым, затянутым изморозью стеклом. Кружка с чаем застыла у его губ. Пожарский за сегодня уже не несколько раз порывался мне что-то сказать: открывал рот, замирал и отводил глаза. Это начинало утомлять.
  
Токугава оказалась катализатором. Её болтливость и неподдельный интерес к чужим историям вытягивали из-за стола то, что иначе осталось бы за закрытыми ртами. Словно кто-то бросил камешек в тихий пруд, и по воде пошли круги: один разговор цеплял другой, чужое имя тянуло за собой чужую биографию, и люди, полчаса назад молчавшие над тарелками, начинали говорить.
Василиса переключилась на аль-Хаттаба. Княжна сидела через два места от меня, перевязанный бок не мешал ей держать спину прямо, и зелёные глаза с интересом изучали молчаливого османа.
— Юсуф-эфенди, — окликнула она, — узоры, которые вы выводили прямо в разгар схватки у западной стены. Я видела мельком. Это османская школа?
Аль-Хаттаб развернул к ней массивную бритую голову, укрытую высоким тюрбаном с металлическими пластинами. Широкоплечий чернобородый человек с ладонями каменотёса, затянутый в расшитый халат, он смотрелся так, будто минуту назад сошёл со средневековой миниатюры. Посох из сандалового дерева, усаженный кристаллами Эссенции, стоял прислонённый к стене за его спиной.
— Братство Ахль-и хавас, — отозвался он степенно, с негромким восточным выговором, и крупные ладони легли на стол, как два булыжника. — Я учился там тридцать лет, с тех пор как попал в братство мальчишкой. Семья была небогатая: отец клал камень в Стамбуле, мать ткала ковры, и никто из нас не ждал, что в двенадцатилетнем безродном мальчишке проснётся дар.
Он умолк на секунду, собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, голос его стал глуше.
— Случилось землетрясение, и я попытался удержать наш дом. Дом выстоял, а стена чужого дома через улицу осела и погребла под собой соседскую лавку. До сих пор помню, как стоял посреди мостовой в облаке пыли и не мог взять в толк, почему наш цел, а их нет.
Василиса слушала, подперев подбородок ладонью, и зелёные глаза её не мигали.
— После этого братство забрало меня и обучило, в первую очередь дисциплине, — аль-Хаттаб чуть сжал кулак, словно вспоминая давнее ощущение, впечатанное в мышечную память. — Хавас не бьёт первым: он строит и разрушает. Стены, крепости, мосты, лабиринты. А потом, когда построил достаточно, чтобы понять цену тому, что создал, учится разрушать. Наставники говорили, что я был лучшим учеником братства за поколение, — он провёл большим пальцем по ободу кружки. — В Арбитрах я уже десять лет. Попросился сам, потому что хотел увидеть мир за пределами Османских земель.
— В Ордене Чистого Пламени начинают тоже с дисциплины, — заговорил Дитрих, и в его ровном голосе прорезался непривычный интерес. Ливонец сидел выпрямившись, ладони плашмя на столешнице, и голубые глаза его были устремлены на османа с вниманием, которое командор Ордена проявлял крайне редко. — Вера как основа боевого ремесла. Не догма, а практика, формирующая воина изнутри.
Аль-Хаттаб неторопливо склонил голову и взглянул на фон Ланцберга с узнаванием, как мастер, встречающий мастера.
— Названия разные, дорога одна, — проговорил хавас.
Реми де Монтескьё в общей беседе участия не принимал, устроившись с краю стола, поодаль от прочих. Тощий нервный француз с такими мешками под глазами, словно он не спал с рождения, вяло ковырял рагу с миной аристократа, которого заставили есть в столовой для бездомных. Между его бровями залегла вертикальная складка такой глубины, что в неё можно вложить монету.
— Барон, — Василиса обернулась к нему с учтивой полуулыбкой, — до меня дошли подробности того, как вы рассекли канал между якорем и Абсолютом. Достойная работа.
Эфиромант поднял глаза от миски. Взгляд его оставался тусклым и вялым.
— Рядовая процедура, — отозвался он, — которую всякий сколько-нибудь подготовленный эфиромант воспроизведёт без труда. Впечатляться тут нечем. Впечатляться нужно тем, что якорь вообще оказался в городе, потому что кое-кто не заметил, как Абсолют втыкает кусок себя в землю во время бегства.
Взгляд его прошёлся по лицам: Клара, Токугава, я. Задержался на мне чуть дольше, чем на остальных.
За столом стало тихо. Гвардейцы напряглись. Фраза была направлена в пустоту, но все понимали, в кого она целила. Мне было наплевать. Человек, который вместе со своими товарищами помог спасти целый город, имел право на скверный характер.
— Барон ухитряется испортить всем настроение даже после победы, — заметил Уртадо, не поднимая головы от миски. — Редкий талант. Пожалуй, более редкий, чем эфиромантия.
Диалло, сидевшая рядом с аргентинцем, не изменила выражения лица, но уголок её рта чуть дёрнулся. Три ритуальных шрама на каждой скуле не сделали эту скупую мимику более читаемой.
— А Уртадо ухитряется жевать с открытым ртом даже в приличном обществе. Впрочем, откуда бы ему знать, как выглядит приличное общество, — с этими словами Реми бросил на Маркоса взгляд, ленивый и презрительный, и вернулся к рагу.
Пикировка завершилась ничьей. Привычный ритуал, по которому было очевидно: это происходит между ними регулярно, и ни один не воспринимает всерьёз.
Токугава, которую, судя по всему, физически невозможно было обидеть, повернулась к французу и спросила:
— Монтескьё-сан, а правда, что эфироманты видят магию как цвет?
Она была самой молодой в группе и стала частью Арбитров совсем недавно, и это чувствовалось по тому, как она задавала вопросы: с искренним любопытством студентки, а не с тактичностью дипломата.
— Не цвет, — Реми скривился, отложив ложку. — Шум. Все маги вокруг для меня звучат как люди, которые громко жуют. Чем сильнее маг, тем громче жуёт. В этом помещении шесть Архимагистров и девять Магистров плюс четверо существ с нестандартными сигнатурами. Для меня это лечебница для умалишённых, где все кричат одновременно, — он посмотрел на японку. — Ты самая громкая. Если ты можешь хотя бы на пять минут перестать пульсировать, я буду благодарен.
Повисла тишина. Томоэ моргнула. Потом глаза её расширились.
— Серьёзно? Я так сильно фоню? На сколько по шкале?
Барон уставился на неё, и на худом нервном лице против его воли проступило нечто, отдалённо напоминавшее усмешку.
— Десять, — процедил он. — Из десяти. Каждый день моей жизни рядом с тобой это пытка.
— Я подарю вам беруши на Новый год, Монтескьё-сан! — просияла электромантка.
За столом раздался смех. Несколько голосов одновременно, негромко, но от души. Де Монтескьё не смеялся, но и не скривился сильнее, и это, по всей видимости, было максимумом того, на что он был способен.
Я наблюдал и отмечал. Реми нелюдим, раздражителен и откровенно не выносит коллег, и всё же сидит за столом. Не ушёл к себе, хотя мог в любую минуту. Значит, ему нужно это, пусть он скорее удавится, чем признает вслух.
Уртадо доел первым, откинулся на стуле, хлопнул себя по животу, и выражение его лица приобрело сытую расслабленность. Федот, сидевший рядом, повернулся к аргентинцу.
  
— Занятный шрам, — кивнул мой сотник на его лицо. — С ним наверняка связана какая-то интересная история.
Маркос провёл большим пальцем по рубцу от левого уха до подбородка.
— Портовые трущобы Буэнос-Айреса, — ответил он. — Мне было шестнадцать. Поножовщина за территорию. Парень, который резанул меня, был магом, Учеником третьей ступени. Я был никем. Уличная шпана, ни дара, ни оружия. Тот засранец вспорол меня сжатым воздухом и ушёл. Я выжил, нашёл его через неделю и убил разводным ключом.