Император Пограничья 25 (СИ)

Мне никто не предложил остаться. Я пошёл следом, и никто не стал спорить.
Мы ступили в мёртвую зону. Здания, через которые прошла аура Хлада, превратились в скелеты из инея: каркасы, лишённые стёкол, обшивки, внутренностей, покрытые белёсой коркой, похожей на соляные отложения. Температура здесь держалась на двадцать градусов ниже, чем в остальном городе, и от моего дыхания валил густой пар. Масса свежих Трухляков, ковылявших среди обломков, полыхнули, когда Герсдорф походя выпустила в их сторону короткий импульс. Пламя было точечным, коротким, экономным, и баронесса даже не повернула головы.
  
Де Монтескьё остановился в двадцати метрах от точки. Место было заметно издалека: асфальт лопнул внушительным кратером, и от краёв расходились трещины, вздувшие мостовую горбами. Из трещин сочилась чёрная маслянистая жидкость, подмерзавшая на холоде в блестящую корку. Источник некроэнергии пульсировал где-то внизу, под этим кратером, мощный и ровный, и даже мой истощённый сенсорный диапазон улавливал его.
Эфиромант закрыл глаза. Худое лицо побледнело, на висках выступил пот, мгновенно замерзавший на морозном воздухе. Он нащупывал канал между якорем и Хладом, упругую некроэнергетическую нить, уходящую на запад, к кратеру.
Барон начал резать, послойно, по волокнам, распуская канат одну прядь за другой. Прошла минута, лицо француза побелело до мелового оттенка, на скулах проступили желваки. Ещё полминуты, и нить лопнула. Де Монтескьё покачнулся, перехватив равновесие.
— Готово, — выдохнул он, и в груди его клокотало, как от мокроты.
Я ощутил через Живую картографию, что по всему городу мертвецы замедлились. Не рассыпались, увы, но перестали подниматься новые. Якорь функционировал автономно, по-прежнему опасный, по-прежнему излучающий, однако отключённый от Хлада, и это давало нам передышку.
Аль-Хаттаб выступил вперёд, опустился на одно колено, сжимая посох, и кристаллы Эссенции в нём вспыхнули мягким мерцанием. Османский геомант закрыл глаза, и его пальцы легли на промёрзший асфальт. Он ощущал корни якоря — отростки некроплоти, расходившиеся от фрагмента руки Хлада на четыре метра вглубь, разветвлённые, похожие на корневую систему старого дерева. Аль-Хаттаб начал медленно и осторожно поднимать весь пласт, не разрывая ни одного отростка. Земля вздрогнула, асфальт треснул, и из грунта начал вылезать ком: мёрзлая порода, пронизанная чёрными жилами некроплоти. В центре кома, облепленный землёй, торчал фрагмент руки Абсолюта. Промёрзший, с длинными скрюченными пальцами, которые ещё шевелились, царапая пустоту.
Герсдорф подступила к этой мерзости. На этот раз ей не требовались зрелищные и масштабные заклинания. Белое чистое сфокусированное пламя, полыхнуло на ладонях баронессы и охватило ком со всех сторон, окутывая его в пламенный саван. Некроплоть зашипела, задымилась, скрюченные пальцы дёрнулись и замерли, корни затлели, почернели. Через полминуты на мостовой осталась горстка серого пепла, и мёрзлый ветер смёл её к обочине.
Давление пропало в тот же миг. Живая картография подтвердила, что новые мертвецы больше не поднимались.
Якорь перестал существовать. Колени наконец подогнулись, и я сел прямо на мёрзлый асфальт, потому что больше не мог стоять.
* * *
Через час всё было кончено. Бездушных, оставшихся внутри стен, добили или выгнали через пробоину прежде, чем аль-Хаттаб заложил её каменной баррикадой. Грубоватая работа на скорую руку, но камень держал.
Сидел я уже на обломке здания, бывшего когда-то табачной лавкой, судя по полуразбитой вывеске под ногами. Евсей торчал рядом, делал вид, будто вышел покурить, и действительно крутил в руках самокрутку, а Гаврила стерёг по-настоящему, штуцер наготове, глаза по сторонам. Утренний свет полз по руинам. Мне было наплевать на свет, на руины и на то, как я выгляддел со стороны, потому что рёбра горели, рот до сих пор был полон привкуса крови, и тишина после четырёх часов непрерывного грохота давила на уши так, что хотелось потрясти головой.
Василиса появилась из-за угла. Перевязанный бок, бледная до синевы, каменная пыль в волосах и на лице, рассечённая бровь, заклеенная пластырем, который уже промок. Она двигалась быстро, насколько позволяли раны, и выражение её лица я увидел издалека: стиснутые губы, покрасневшие глаза и прищур, словно она собиралась не то убить меня, не то расцеловать
С немалым усилием я встал ей навстречу, скривившись от боли. Голицына подошла, остановилась в шаге и ничего не сказала. Я видел, как дрожит её нижняя губа, как ходят желваки на скулах. Она замахнулась открытой ладонью, и я не дёрнулся, потому что заслуживал эту пощёчину. Однако рука её замерла в движении, повисела так секунду и медленно опустилась мне на плечо.
Через миг Василиса прижалась лбом к моей груди, вцепилась в остатки нагрудника, и плечи её затряслись. Она плакала беззвучно, стиснув зубы, и слёзы оставляли дорожки на каменной пыли, покрывавшей её лицо. Я обнял её, ощутив под руками худое тело, ходившее ходуном.
— Я думала, ты умрёшь, — её голос сорвался на хрип, и она ударила кулаком мне в бок, несильно, как ребёнок, которому не хватает слов. — Я видела свет. Я не знала, что это значит, но ты сказал «передай Ярославе», и я…
— Знаю, — ответил я, положив ладонь ей на затылок. — Знаю, Василёк…
Я держал её, как держал когда-то безутешную Астрид, когда та прибежала ко мне посреди ночи, потому что ей приснилось, что я не вернулся из похода. Тогда я тоже негромко утешал её и просто ждал, пока плач утихнет сам. Только Астрид было восемь, а Василисе двадцать один, и плакала она не от детского страха, а от того, что успела проститься со мной всерьёз и по-взрослому. Ей просто требовалось время.
Через минуту княжна успокоилась, отстранилась, провела ладонью по лицу, размазав слёзы вперемешку с пылью, шмыгнула носом и посмотрела на меня снизу вверх взглядом, в котором мешались обида, облегчение и злость.
— Ты мне за это ответишь, — пообещала она хриплым голосом. — Я тебе покажу, как мне нервы мотать! — добавила она, показав маленький кулачок.
— Непременно, — согласился я, и краешек моего рта дёрнулся в подобии улыбки, от которой треснула корка засохшей крови на подбородке.
Город стоял. Заводской квартал обезлюдел, литейные дворы лежали в руинах, и Маяк Жизни, семь суток защищавший людей, был разрушен. Сотни мирных жителей погибли от одного присутствия Хлада, даже не увидев врага. Потери в полном объёме посчитают позже, и цифры будут скверными. Детройт тем не менее выжил, и произошло это, потому что мы продержались до прибытия подмоги, и, потому что она всё-таки пришла.
Евсей протянул мне флягу с водой. Я отпил, сплюнул кровь, отпил снова. Вода показалась вкуснее любого вина, которое мне доводилось пить в обеих жизнях. Рёбра ныли, плечо горело, голова гудела, и тело требовало лечь и не двигаться как минимум сутки.
— Пойдём, — протянула Голицына. — Хранительница собирает всех у себя в резиденции.
  
Глава 14
 
Ишикава осмотрела меня основательно, уложив на кушетку и запустив диагностику по всему телу. Вердикт оказался предсказуемым: три сломанных ребра на левой стороне, трещина в четвёртом, ушиб печени, рассечения дюжины разной глубины, множественные микроразрывы магических каналов по всей грудной клетке. Последнее беспокоило целительницу больше всего.
— Сутки, — произнесла она тоном, не допускающим возражений, после того как закончила исцелять основные повреждения. Маленькая японка с седой прядью в чёрных волосах стояла надо мной, скрестив руки, и взгляд её карих глаз выражал спокойную непреклонность. — Никакой магии! Никаких нагрузок! Каналы в теле подобны мышцам: если порвать волокно и продолжить нагружать, получится необратимое повреждение. Вы откатили заклинание категории, которую я даже затрудняюсь классифицировать, и это чудо, что каналы ещё функционируют. Сутки покоя, князь. Я не прошу, я настаиваю!