Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую
Английских поклонников морской стратегии успокаивало и другое: защита средиземноморских коммуникаций поручалась французскому флоту. Это неформальное соглашение о разделении сфер ответственности было заключено при Фишере двумя военно-морскими министерствами, без участия МИДа и правительства. Конечно, Черчилль был не в состоянии обеспечить полный вывод английских кораблей из Средиземного моря, но принятое решение говорило само за себя: оставить там линейный флот было “равнозначно «однодержавному стандарту», оставляющему за бортом Францию”. Этот шаг не был оформлен договором {451}. В 1914 году последовали тайные переговоры по военно-морским вопросам с Россией {452}. Таким образом, операции сухопутных сил и флота, несмотря на разногласия, вполне можно было скоординировать, и после напряженного обсуждения в августе 1911 года планы оказались более или менее согласованы.
Таким образом, у немцев имелись основания опасаться окружения. Когда Бюлов, выступая в рейхстаге, осудил попытки “окружить Германию, взять ее в кольцо держав, чтобы изолировать ее и обессилить”, он отнюдь не фантазировал (как утверждали английские государственные деятели в своих мемуарах) {453}. Результат английских военных консультаций в сравнении с германскими был вполне однозначен. Что, например, привело к созыву кайзером в декабре 1912 года “военного совета”? Переданное через германского посла сообщение Холдейна о том, что “Англия не позволит Германии стать ведущей державой на [Европейском] континенте и объединить его под своим началом”. Кайзер, ждавший, что “Англия встанет на сторону врагов Германии”, был прав. Бетман-Гольвег отметил, что это “просто подтверждает то, что нам уже [некоторое время] известно” {454}.
Наполеоновский невроз
Обычно историки оправдывают антигерманскую политику Грея, поскольку Weltpolitik стали рассматривать в Лондоне как растущую угрозу английским интересам в Африке, в Азии и на Ближнем Востоке. Более того, германская программа строительства ВМФ всерьез угрожала безопасности самой Англии. Однако ни колониальные, ни военно-морские вопросы до 1914 года не вели неминуемо к англо-германскому столкновению.
Позднее Черчилль заметил: “Мы не возражали против колониальной экспансии немцев” {455}. Англо-германский договор, который открыл бы дорогу распространению германского влияния на португальские колонии на юге Африки, почти был заключен {456}. Сам Грей заявлял в 1911 году: “Не так уж важно, кто будет нашим соседом в Африке — Германия или Франция”. Он горел желанием осуществить “раздел” “запущенных” португальских колоний “как можно быстрее… в благоприятном для немцев духе” {457}. Сделка сорвалась в 1914 году из-за противодействия коллег Грея, представленного как нежелание публично нарушать английские обязательства Португалии, данные шестнадцатью годами ранее, а на самом деле обусловленного их маниакальной германофобией. Немецкие банки (особенно “М. М. Варбург унд К°”), участвовавшие в проекте, не имели понятия о противодействии ему со стороны таких как Берти (не говоря уже о Генри Вильсоне) {458}. Даже когда Грей счел возможным отдать приоритет французским интересам (в Марокко), Германию не стали сбрасывать со счетов. В 1906 году Грей собирался рассмотреть вопрос о предоставлении Германии угольной станции для флота на атлантическом побережье Марокко {459}. Конечно, во время Агадирского кризиса (1911) правительство заняло жесткую позицию и потребовало, чтобы Берлин не обращался с Англией так, словно “она не имеет никакого веса в совете народов” [23] (фраза Ллойд Джорджа из речи, произнесенной 21 июля [на ежегодном банкете банкиров в честь министра финансов] в Мэншн-Хаусе) {460}. Но и Грею пришлось признать, что англичанам “в вопросе о западном побережье Марокко не следует и невозможно вести себя непримиримо”. За день до речи Ллойд Джорджа Грей сказал Берти, что “французы, не понимая, в каком направлении желают двигаться, попали в затруднительное положение… Мы обязаны и готовы оказать им дипломатическую поддержку, но не можем воевать, чтобы аннулировать Альхесирасский акт [заключенный после Танжерского кризиса] и отдать Марокко в фактическое владение Франции”. Достигнутый компромисс (“сделка между Францией и Германией по поводу некоторых уступок во Французском Конго”) указывал на недостаточный интерес англичан, и Грей убедил французов его принять {461}.
Когда германское правительство обратило внимание на Турцию, Грею стало еще труднее придерживаться жесткой линии в отношении немцев, не играя на руку русским в вопросе о черноморских проливах. В любом случае во время Балканских войн (1912–1913) у Грея не было причин жаловаться на немцев, и его мало обеспокоила миссия Лимана фон Сандерса (этот немецкий генерал стал генерал-инспектором турецкой армии). Улучшению отношений с Англией способствовали и германские уступки относительно Багдадской железной дороги {462}. Бетман-Гольвег в январе 1913 года заявил, что “будущие колониальные вопросы дают основания надеяться на сотрудничество с Англией”, хотя сделка относительно португальских колоний так и не состоялась {463}.
Газета Frankfurter Zeitung в октябре 1913 года справедливо упомянула о сближении Великобритании с Германией, “улучшении взаимопонимания государственных умов двух стран” и “завершении бесплодного периода взаимного недоверия” {464}. Лорд Ротшильд, встретив германского посла в своем поместье Тринг в марте 1914 года, “решительно заявил, что насколько ему… известно, сейчас нет причин опасаться войны. Осложнений и впредь не предвидится” {465}. Еще одним признаком здоровых финансовых отношений Англии и Германии стали три поездки Макса Варбурга в Лондон для согласования участия его фирмы в сделке, касающейся португальских колоний {466}. В то лето английские газеты, поместив репортажи о посещении старшими офицерами британского ВМФ Кильской недели, сопроводили их комментарием немецкого адмирала Ганса фон Кёстера, заявившего, что “о лучших отношениях между английскими и немецкими моряками и мечтать нельзя” {467}. МИД еще 27 июня 1914 года (накануне покушения в Сараево) отмечало, что германское правительство “настроено миролюбиво и… стремится иметь хорошие отношения с Англией” {468}. Варбург также слышал, что “между немцами и англичанами вспыхнула безумная любовь [eine wahnsinnige Liebe]” {469}. Лишь 23 июля Ллойд Джордж объявил, что англо-германские отношения “стали гораздо лучше, нежели несколько лет назад… Две великие империи начинают понимать, что могут сотрудничать и общих интересов у них больше, чем поводов для разногласий” {470}.