Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую

Столь же ошибочно усматривать причину Первой мировой войны в гонке военно-морских вооружений. У обеих сторон имелись веские причины стремиться к военно-морскому соглашению. И английское, и германское правительства считали вредными политические последствия увеличения расходов на флот. Не раз возникали поводы для обсуждения договора об ограничении вооружений. В декабре 1907 года немцы предложили Англии и Франции конвенцию о Северном море {471}. В феврале 1908 года кайзер в письме к лорду Твидмуту прямо заявил, что Германия не стремится “оспаривать британское господство на море” {472}. Полгода спустя он встретился в Кронберге с постоянным заместителем министра иностранных дел Чарльзом Гардингом {473}. В 1909–1910 годах Бетман-Гольвег предложил Гошену “военно-морское соглашение… в рамках подготовки… договора общего характера” {474}. В марте 1911 года кайзер призвал к “политической договоренности и заключению соглашения, которое ограничило бы расходы на флот” {475}. Но лучшая возможность представилась в феврале 1912 года, когда Холдейн (по совету бизнесменов Эрнеста Касселя и Альберта Баллина) поехал в Берлин, якобы “по делам университетского комитета”, а в действительности — чтобы обсудить с Бетман-Гольвегом, Тирпицем и кайзером возможность заключения соглашения по военно-морским и колониальным вопросам, а также соглашение о ненападении {476}. В 1913 году Черчилль выдвинул идею “судостроительных каникул” {477} и поддержал последнюю — напрасную — попытку Касселя и Баллина летом 1914 года {478}.
Так почему сделка не состоялась? Считается, что немцы были согласны обсуждать военно-морские дела лишь при условии, что англичане твердо пообещают хранить нейтралитет в случае войны с Францией. Но это не все. Асквит позднее заявлял, что немцы понимали невмешательство таким образом, что обещание “сделает невозможным оказание нами помощи Франции в случае нападения на нее Германии”. Проект Бетман-Гольвега гласил:
 
Ни одна из Высоких Договаривающихся Сторон… не допустит неспровоцированного нападения на вторую и воздержится от участия в любых планах и замыслах, имеющих целью агрессию против второй стороны… Если одна из Сторон… окажется втянутой в войну, в которой она не выступает агрессором, то вторая в любом случае обязуется придерживаться благожелательного нейтралитета по отношению к державе, втянутой в такую войну {479}.
 
Положение должно было считаться утратившим силу, “если оно несовместимо с уже заключенными соглашениями”. Большее, что хотел предложить немцам Грей, — это обязательство “не нападать самим, не участвовать в неспровоцированной агрессии против Германии”, поскольку “слово «нейтралитет»… создало бы впечатление, что у нас связаны руки” {480}. Бетман-Гольвег, безусловно, имел в виду не это (как указал министр по делам колоний Льюис Харкорт).
Провал миссии Холдейна можно объяснить и иначе. Накануне приезда Холдейна Тирпиц и кайзер сорвали переговоры, снова увеличив расходы на флот, чем “испортили отношения с Англией… навсегда”. По мнению Гайсса, “отказ Германии договариваться с Англией о сворачивании дорогостоящей гонки военно-морских вооружений путем выработки военно-морского соглашения исключил какое бы то ни было сближение” {481}. Английское правительство в то время думало примерно так же {482}. Но и к этому нужно относиться скептически. Немцы желали заключить сделку в обмен на обязательство англичан о нейтралитете. Переговоры провалились, когда речь зашла именно об этом. И вряд ли англичане пошли бы на компромисс (ведь они помнили о своем безоговорочном превосходстве). Грей отметил в 1913 году: “Если вы стремитесь к… абсолютному превосходству над всеми остальными европейскими флотами вместе… то ваш внешнеполитический курс довольно прост” {483}. Поэтому Грей был настроен решительно. Казалось, что Бетман-Гольвег желал нечто взамен признания “постоянного военно-морского превосходства” Англии — или, как выразился Уильям Тиррелл, личный секретарь Грея, признания “принципа нашего абсолютного господства на море”. Но зачем Англии торговаться из-за чего-либо, что у нее и так есть? {484} Нетрудно понять, почему предложение Бетман-Гольвега было с ходу отвергнуто.
 
Труднее объяснить, почему Грей был убежден, что об англо-германском сближении почти в любом виде не может быть речи. Почему, если Германия не угрожала ни Британским островам, ни английским колониям, Грей был настроен решительно антинемецки? Причина проста: Грей, как и его предшественники-консерваторы, больше дорожил связями с Францией и Россией. “Имея дело с Германией, мы не предпримем ничего такого, — объявил он в октябре 1905 года, — что так или иначе повредит нынешним хорошим отношениям с Францией”. “Произносить миролюбивые речи в Берлине опасно потому, — писал он в январе 1906 года, — что во Франции их могут расценить как намек на то, что мы не горим желанием поддерживать союз” {485}. В апреле 1910 года Грей заявил Гошену: “Мы не можем достичь политической договоренности с Германией, которая отдалит нас от России и Франции” {486}. Однако, когда Грей сказал, что соглашение с Германией должно “сопровождаться сохранением [нынешних] отношений и дружбы с другими державами”, он фактически исключил возможность такого соглашения {487}. Вот довод Грея: поскольку природа союза с Францией очень “неопределенна”, любое “соглашение с Германией неизбежно ведет к его упразднению” и, следовательно, не может рассматриваться {488}. Чиновники из МИДа постоянно это повторяли. Маллет предупредил, что какое бы то ни было сближение с Германией приведет к “охлаждению отношений с Францией” {489}. Артур Николсон в 1912 году отверг возможность соглашения с Германией в основном потому, что этот шаг “сильно повредил бы нашим отношениям [с Францией] …и в то же время отразился бы на наших отношениях с Россией” {490}.
При внимательном рассмотрении аргументация Грея оказывается глубоко ошибочной. Во-первых, его заявление о том, что ухудшение отношений с Францией и Россией может привести к войне, было нелепо. Этим его положение существенно отличалось от условий, в которых действовали его предшественники-тори. Грей и сам признавал, что от последствий военного поражения и революции Россия будет оправляться десять лет. Как угрозу он не рассматривал и Францию. В 1906 году Грей заявил Теодору Рузвельту, что Франция “миролюбива, она не агрессивна, не беспокойна” {491}. Создавать союзы нужно было, чтобы уладить колониальные разногласия с Францией и Россией. После этого вероятность войны между Англией и другими великими державами стала бы невелика. Для Грея очень странно было заявить (как он сделал в сентябре 1912 года в беседе с редактором Manchester Guardian Ч. П. Скоттом), что “если Францию не поддержать против Германии, Франция объединит усилия с Германией и остальной Европой для нападения на нас” {492}. Британский МИД постоянно тревожила перспектива перехода Франции или России на сторону Центральных держав {493}. Еще в 1905 году Грей опасался “потерять Францию и не заполучить при этом Германию, которой мы окажемся не нужны, если она сумеет вбить клин между нами и Францией”. Маллет предупредил: если Англия не даст ответ на французские предложения по поводу Альхесирасского соглашения, то “мы в глазах французов станем выглядеть предателями и… в то же время заслужим презрение немцев” {494}. Чарльз Гардинг высказывался в том же духе: “Если оставить Францию на произвол судьбы, в ближайшем будущем мы наверняка станем свидетелями заключения договора или союза между Францией, Германией и Россией” {495}. Неслучайно Артур Николсон выступал за открытый союз с Францией и Россией, чтобы “удержать Россию от дрейфа в сторону Берлина… [и] [Францию] — от перехода на сторону Центральных держав” {496}. Грей и его подчиненные чрезвычайно боялись, что Англия утратит свою “ценность в качестве друга” и окажется “в одиночестве”, то есть вовсе без друзей. Их неотвязно преследовал кошмар, что Россия или Франция падут в “тевтонские объятия” и английскому флоту придется противостоять “объединенным европейским флотам”. Поэтому они считали целью всей германской политики “раскол… Антанты” {497}. Вот довольно обычное для Грея рассуждение: