Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую

Можно даже сказать (поставив с ног на голову Фрица Фишера), что заседание Комитета обороны империи 23 августа 1911 года (а вовсе не совещание кайзера со своими военачальниками 16 месяцев спустя) и было настоящим “военным советом”, определившим курс на вооруженную конфронтацию с Германией. В подготовленном к заседанию меморандуме Генштаб отверг предположение (которое выдвинул среди прочих Черчилль), будто французская армия сумеет самостоятельно отбить германское наступление:
 
В случае нашего невмешательства Германия будет сражаться в одиночку. Армии и флоты Германии гораздо сильнее французских, и едва ли приходится сомневаться в исходе этой войны… Францию, вероятнее всего, ждет поражение {440}.
 
С другой стороны, если “Англия станет активным союзником Франции”, господство на море вкупе с быстрым развертыванием на суше регулярной армии в составе шести пехотных и одной кавалерийской дивизий переломит ситуацию:
 
Существующий численный перевес уменьшается, и (по причинам, которые слишком долго перечислять) в действиях начального периода войны силы противоборствующих сторон в решающий момент окажутся почти равны. Это позволяет союзникам добиться на начальном этапе некоторых успехов, которые могут оказаться бесценными… [Кроме того] — это соображение, вероятно, важнее прочих, — считается, что английское сотрудничество значительно укрепит дух французских войск и народа и, соответственно, может оказать деморализующее воздействие (хотя бы до некоторой степени) на немцев. Представляется, таким образом, что в войне Германии с Францией, в которой Англия предпримет активные действия на стороне французов, исход начального периода войны неясен, но чем дольше будет идти война, тем более серьезные затруднения будет испытывать Германия {441}.
 
Асквит заметил (возможно, с оттенком сомнения), что “для этого плана исключительное значение имеет вопрос времени”, но в защиту генштабистов выступил Генри Вильсон, возглавивший после Эварта военную разведку. Вильсон предположил, что исход войны решится при столкновении немецкого авангарда (40 дивизий), наступающего между Мобежем и Верденом, и французских сил (до 39 дивизий), а если так, “есть довольно высокая вероятность, что шесть наших дивизий склонят чашу весов в нашу пользу”. Вильсон “довольно грубо отверг” соображение Грея о том, что русские смогут повлиять на исход, и “после долгого… бесплодного разговора” (по словам Вильсона) генерал изложил собственные доводы: “Во-первых, мы должны встать на сторону французов. Во-вторых, мы должны начать мобилизацию в тот же день, что и французы. В-третьих, мы должны отправить [во Францию] шесть полностью укомплектованных дивизий” {442}.
Критика этого плана флотскими командирами (высказанная адмиралом Артуром Вильсоном и Реджинальдом Маккенной, сменившим Твидмута на посту военно-морского министра) оказалась неубедительной {443}. Хуже того, предложенная Военно-морским министерством альтернатива — ближняя блокада устьев основных рек Германии и высадка десанта на севере Германии — приводила начальника Имперского Генерального штаба фельдмаршала Уильяма Николсона в бешенство:
 
Да, возможно, операция такого типа имела бы некоторую ценность век назад, когда сухопутные коммуникации были неудовлетворительными. Однако теперь, когда они превосходны, подобные операции обречены на провал… [Станет ли] Военно-морское министерство настаивать на своем даже теперь, когда Генштаб твердо высказался, что операции, в которых предполагается задействовать это формирование, были бы безумием [?] {444}
 
Для Грея этого оказалось достаточным (он заявил, что “указанные совместные действия неважны для успеха войны на море, поскольку решающее значение будет иметь борьба на суше”), для Асквита тоже — он счел планы Вильсона “ребяческими”, “совершенно неосуществимыми”. Политики сделали лишь одну оговорку: две пехотные дивизии должны были остаться на родине {445}. Морис Хэнки ошибся (впоследствии он признавал это и сам), заявив, что во время встречи не было принято никакого решения {446}. Эшер мрачно заметил 4 октября: “Уже тот факт, что план Военного министерства в деталях согласован с французским Генштабом, обрекает нас на борьбу…” {447}
 
Адмиралтейство согласилось на план отправки экспедиционных сил по одной причине: он не противоречил альтернативной стратегии, выдвинутой ВМФ, — дальней блокаде побережья Германии. Конечно, не все флотские командиры с этим соглашались (Артур Вильсон в частных беседах высказывал сомнения, что блокада решит исход франко-германского конфликта {448}) — как и далеко не все чиновники Военного министерства соглашались с планом отправки экспедиционных сил. С другой стороны, важно отметить, что первая стратегия имела важные последствия для второй. В декабре 1912 года на заседании Комитета обороны империи Черчилль и Ллойд Джордж настаивали, что в случае войны “Голландии и Бельгии почти невозможно будет сохранить нейтралитет… Им придется стать либо нашими друзьями, либо врагами”. Ллойд Джордж считал, что Англия “не может позволить себе ждать, наблюдая, что станут делать эти страны”:
 
Географическое положение Голландии и Бельгии в условиях войны между Британской империей, Францией и Россией против Тройственного союза делает позицию этих стран фактором огромной важности. Если Бельгия предпочтет нейтралитет и приобретет все права нейтрального государства, мы не сможем оказать на нее экономическое давление для устрашения. Нам важно это сделать.
 
Генерала Джона Френча, преемника Николсона на посту начальника Имперского Генерального штаба, также беспокоило, что бельгийцы могут согласиться с ограниченным вторжением. Комитет постановил:
 
Чтобы оказать максимально возможное давление на Германию, важно, чтобы Голландия и Бельгия были настроены либо безусловно дружественно по отношению к нашей стране (в этом случае мы сможем ограничить их внешнюю торговлю), либо безусловно враждебно (тогда мы сможем подвергнуть блокаде и их порты) {449}.
 
Иными словами, если бы Германия в 1914 году не нарушила нейтралитет Бельгии, это сделала бы Англия. Хваленое моральное превосходство британского правительства в борьбе “за бельгийский нейтралитет” предстает в новом свете.
Отметим, что бельгийцам было известно об этих намерениях. В апреле 1912 года подполковник Бриджес предположил, что если бы годом ранее из-за Марокко началась война, то английские войска высадились бы в Бельгии. С точки зрения самих бельгийцев подобная интервенция выглядела бы оправданной, лишь если бы они сами обратились с этим предложением к Англии как к гаранту соблюдения договора 1839 года, и англичане сомневались, что получили бы такое предложение (особенно в том случае — такая возможность еще казалась вероятной, — если германское наступление затронет лишь часть страны, например территорию южнее Льежа). В 1910 году, когда голландцы собрались построить во Флиссингене новый форт, благодаря чему они получили бы контроль над устьем Шельды, англичане пришли в ужас: эти укрепления затруднили бы им доступ к Антверпену. Бельгийцы, однако, не слишком возражали, поскольку английского флота опасались не меньше, чем попрания своего нейтралитета немецкой армией {450}.