Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

Готовясь в «германскому восстанию», Ленин потребовал «удесятерить» реквизиции, увеличить в десять раз набор молодого поколения пролетариев и крестьян в Красную армию. И это говорилось в пик спонтанных крестьянских восстаний. Советская власть, консолидированная сила большевистской партии, должна была отныне «железной пятой» пройти по внутреннему сопротивлению, готовя свои отряды к общеевропейскому взрыву, который, по мнению Ленина, должен был начаться по мере глубинного разочарования в теряющей шансы на военный успех колоссально-организованной Германии. «Все из нас должны быть готовы отдать свои жизни ради помощи немецким рабочим в деле продвижения революции, которая началась в Германии»[357].
Начиная с 1914 г. Ленин мечтал о создании третьего Интернационала, который объединит большевиков с разочарованными «постепеновщиной» левыми в европейских социал-демократиях. Будет создана непреодолимая по массовой привлекательности и революционному духу альтернатива коррумпированным социалистическим партиям.
ГЕРМАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Суббота 9 ноября оказался чудесным осенним днем, редкий подарок природы для Берлина. На улицах германской столицы уже утром появились грузовики с красными знаменами. Их встречали многие, потому что город-труженик на этот раз не работал. К одиннадцати часам утра основные огромные заводы города — «Симменс», «Даймлер», «АЭГ», «Аргус мотор», завод Силера и многие другие остановились. Организованные рабочие дружины захватили депо «S-бана» на севере столицы, что сразу же парализовало движение по городу. Один поворот рычага — и город, тогда еще полностью зависевший от «S-бана» и «U-бана», остановился едва ли не полностью. Городская администрация попыталась перевести электроснабжение на другие источники, но группы рабочих буквально атаковали водителей подземки и в некоторых случаях даже вывели поезда с рельсов. Система городских коммуникаций фактически перестала функционировать.
Окраины двинулись к центру. Впереди колонн шли женщины и дети. Транспаранты гласили: «Свобода. Мир. Хлеб!» В некоторых местах: «Братья, не стреляйте! Присоединяйтесь к нам!» Город огласили звуки «Интернационала». Все наблюдатели отмечали исключительную организованность демонстрантов, отсутствие на данном этапе элемента агрессивности. В стране других революций можно только сказать: немцы есть немцы. Парижские санкюлоты и русские матросы вели себя иначе.
В голове процессии выделялась группа с явно штабными функциями, которую Шейдеман называет «абсолютно дисциплинированными, классово сознательными рабочими», «подлинным авангардом германского рабочего класса, молчаливыми героями»[358].
Почему мощная германская социал-демократия мобилизовалась так быстро? Ответ дает обращающийся к канцлеру Максу Баденскому Фридрих Эберт: «В этот вечер в городе происходят двадцать шесть митингов — во всех крупных залах. В этот вечер мы должны выдвинуть ультиматум от лица всего общества, в противном случае все перейдут на сторону независимых социал-демократов»[359].
На заседании кабинета министров лидеры социал-демократов Эберт и Шейдеман заняли наступательные позиции. Они указывали на установленный забастовщиками «окончательный срок», но еще большее впечатление производила рисуемая ими картина быстрого полевения германского рабочего класса. Картина русской революции стояла у всех перед глазами, и данный аргумент возымел необычайную силу. Не менее грозные последствия таило и массовое присоединение к бастующим солдат императорской армии. Открывались двери солдатских бараков как на окраинах, так и в центре столицы.
Именно в центре произошли первые сцены насилия. В половине двенадцатого дня один из офицеров приказал группе солдат расстрелять того, кого он назвал мятежниками. В результате пострадал он сам. В бараках началось братание солдат с рабочими. К полудню прибыл поезд с братьями по классу из Гамбурга — стало ясно, что попытки городских властей изолировать Берлин ничего не дали. Среди «мятежников» было несколько специалистов, которые быстро починили поврежденное в нескольких местах полотно. Критическую массу создало прибытие революционных матросов — серебристый «Цеппелин» принес их с северным ветром из Киля. Красные флаги на фоне серебра смотрелись особенно эффектно.
 
Русская революция вольно или невольно служила образцом подражания, эталоном действия. Главное заключалось в русском слове «совет». Впервые в далеком уже январе 1918 г. были созданы германские Советы рабочих и солдатских депутатов. Теперь эти Советы создавались прямо на улицах, и они не были беззубыми вариантами «говорилен» — оружие солдат было тому порукой. Вокруг центрального берлинского островного замка образовалась массовая человеческая запруда. При подъезде к ней бессмысленно звучали клаксоны автомобилей; здесь заканчивалась власть имущих, здесь начиналась новая история Германии. Но сам замок, включающий в себя весьма значительную территорию, был прикрыт верными властям частями — тремя приведенными сюда двумя днями ранее батальонами. Первые винтовочные выстрелы прозвучали именно здесь.
Канцлер Макс Баденский продолжил заседание кабинета. После одиннадцати утра поступило сообщение об отставке двух министров, представляющих социал-демократов. Новость поступила из рейхстага. Канцлер мог видеть фон этих отставок — из окон были видны толпы демонстрантов. Социальная база правительства сузилась до критических размеров. В кабинете наличествовали сторонники как мирного разрешения кризиса, так и приверженцы силовых мер. Военный министр генерал Генрих Шойх ожидал прибытия в столицу «надежных воинских частей с фронта», которые установят контроль над городом. Прибывший из Министерства внутренних дел тайный советник Шлибен доложил о прибывающих в город демонстрантах с севера. «Теперь все зависит от того, останется ли в нашем распоряжении полиция и верные войска»[360]. Бурю эмоций в этой ситуации вызвало сообщение о переходе на сторону демонстрантов Наумбергского батальона, казавшегося наиболее надежным. Поступили сообщения о массовых братаниях солдат с рабочими. Не так уж много правительственных войск осталось вокруг замка в центре Берлина. А те, что остались, явно не собирались стрелять в подходящую толпу. И отдавать такой приказ опасно, это сразу же может бросить солдат в объятия Карла Либкнехта.
Перед принцем Максом Баденским теперь стоял непростой выбор: или Эберт становится канцлером рейха, или германские большевики возьмут власть в свои руки. Так и не удалось выяснить — ни тогда, ни позднее, — кто отдал приказ не стрелять в толпу. Канцлер Макс Баденский категорически отрицал, что этот приказ отдал он. Но так же определенно было и то, что в военных казармах такой приказ был получен. Возможно, звонок был получен от одного из министров. Или кто-то, находящийся в рейхсканцелярии, взял на себя инициативу, оказавшуюся решающей.
Хотя из Спа не поступало сообщений, канцлер Макс Баденский решил на свой страх и риск сообщить об отречении кайзера. Он знал от представлявшего правительство при Верховном военном командовании адмирала Гинце, что Гинденбург и Тренер не поддержали инициативу императора Вильгельма Второго во главе армейских частей идти на Берлин. В этой ситуации отречению не оставалось альтернативы. Было известно, что на вилле у кайзера есть два телефона. Один был постоянно занят, другой, вполне очевидно, не работал. По работающему телефону сообщалось, что «решение будет принято вскоре». Канцлер не мог терпеть и ждать далее. Вскоре после одиннадцати утра он объявил, что «кайзер и король решил покинуть трон… Канцлер остается на своем посту до урегулирования дел, связанных с отречением кайзера и отказом от трона кронпринца германского рейха»[361]. Агентство Вольфа немедленно распространило эту весть. В полдень о ней знали на улице.
В библиотеку рейхсканцелярии входит группа социал-демократов во главе с Фридрихом Эбертом. На всех шляпы, вид У всех был торжественный.
КАЙЗЕР УХОДИТ
А в резиденции кайзера наступило время ленча. Все сели за стол без особого аппетита. Кайзер одним из первых вышел из гостиной и возвратился в салон, где с присущей ему импульсивностью подписал тот двусмысленный документ, который сочинили лучшие военные умы Германии. Адмирал Гинце послал текст немедленно по телефону. Каково же было его изумление, когда ему из Берлина сообщили о том, что канцлер Макс Баденский уже возвестил мир об отречении Вильгельма и его сына от трона.