Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

Канцлер продолжил беседу цитированием венценосных особ, потерявших свои троны за последние два дня. «Через несколько часов рейх окажется без канцлера, без правительства, без единого компактного большинства», что осложнит переговоры с противником.
РЕВОЛЮЦИЯ
Утро 9 ноября император Вильгельм Второй встретил в своей вилле на вершине холма в Спа. Он завтракал в белой гостиной, заодно просматривая ночные телеграммы и письма. Приступы ярости гасились им с трудом. Вильгельм, чтобы успокоиться, вышел в сад вместе с молодым комендантом Альфредом Ниманом. Моросил дождь, окрестности окутал туман. Золото листвы гасилось тенью осени. Ночные заморозки уже сразили цветы. Но даже усиливающийся холод не мог погасить жажду Вильгельма выговориться. Главной темой был большевизм. «Перед лицом угрозы всей Европе продолжать войну было бы абсурдным». Противник не может не видеть этого. «Против этой напасти необходима солидная плотина».. Австрийская империя уже рухнула. Угроза нависла над Германией, над всей европейской цивилизацией. «Мы преодолеем эти трудности быстрыми военными действиями». Кайзер словно видел себя во главе антибольшевистского крестового похода. Он исключал непонимание западными союзниками степени большевистской опасности.
Подошедший слуга сообщил, что императора Вильгельма ожидают фельдмаршал Гинденбург и генерал Тренер. Кайзер поспешил в дом. Начальник его военного кабинета, командир его личной охраны и полковник граф Фридрих фон Шуленбург стояли в круглой прихожей. Все трое сопроводили императора в так называемый большой салон, где ему навстречу уже вставали фельдмаршал Гинденбург и генерал Тренер. Оба явно взволнованны. «Ваше величество, — сказал низким голосом Гинденбург, — как прусский офицер я нижайше прошу принять мое прошение об отставке, ибо честь прусского офицера не позволяет мне сказать своему королю то, что ситуация заставляет меня сказать»[354].
Кайзер казался потрясенным: как может ближайший военачальник — «человек, который для меня и для моего народа олицетворял высшую власть, в отношении которой даже я, кайзер, чувствовал свою подчиненность» — покинуть его в такую минуту. Вильгельм подошел к тлеющему камину и обернулся, как бы требуя объяснения у Тренера. Тот довольно долго объяснял, к каким заключениям пришли участники переговоров, ведшихся в отеле «Британик» предшествующим вечером. Осуществить поход через всю Германию невозможно. Мятежники захватили мосты через Рейн, железнодорожные пути, телеграфные станции, склады. Захвачены даже соседние города Ахен и Вервье. Армии противника на Западном фронте изготовились к бою. В такой ситуации марш на Берлин через охваченную Гражданской войной страну займет несколько недель. Молчание Гинденбурга означало его согласие с этим анализом.
Противоречить посмел лишь старый граф Шуленбург. Он назвал выводы Тренера излишне пессимистическими. В течение восьми-десяти дней из огромной массы войск Западного фронта можно создать ударную армию. Речь не идет о завоевании всей Германии, нужно ударить по нескольким избранным пунктам. Начать с Вервье, Ахена и Кельна. Элитарные части с лучшим вооружением — газовые бомбы, огнеметы — и прочее могут не беспокоиться о снабжении: Бельгия еще находится в германских руках. «Порядок можно восстановить». Тренер на это сказал только, что «у него другие сведения».
Глаза кайзера сияли гневом. Он приказал Тренеру изложить его соображения на бумаге. Но вдруг он остановился. Шуленбург снова стал убеждать в возможности повернуть ход событий. И тут Тренер сделал решающий жест. «Армия во главе со своими командирами пойдет любым путем, но не по приказу Его Величества; она не будет больше подчиняться Его Величеству». Тинденбург словно проснулся: «Лояльность армии Его Величеству не может быть гарантирована». На этом, не приняв окончательного решения, кайзер распустил совещание. «Выясните, каково моральное состояние войск. Если командиры скажут мне, что армия больше не стоит за мной, тогда я готов уйти. Но не ранее!»
Кайзер не знал, что такой «плебисцит» уже проводится. Тридцать девять боевых офицеров были приглашены в «Британик». Только после разговора с ним адмирал Гинце осмелился телеграфировать в Берлин, что «вопрос решен в принципе». Оставалась приемлемая большинству формулировка.
 
Появившийся на вилле императора кронпринц нашел отца энергично жестикулирующим перед десятью стоящими перед ним офицерами. «Меня поразила происшедшая с ним перемена: лицо стало тонким и бледным, его жесты стали резкими; на все это было больно смотреть»[355]. Кайзер вернулся в салон, где Тренер представил ему полковника Вильгельма Хейе, проводившего только что опрос офицеров. Реакция командиров сводилась к вопросу: может ли кайзер, встав во главе войск, «отвоевать» Германию? Представить себе это невозможно. Готовы ли войска сражаться с большевиками в глубине Германии? Однозначно нет. Полковник резюмировал опрос так: «Войска остаются лояльными Его Величеству, но войска устали и фактически безразличны. Они не выступят против своей страны, даже во главе с Его Величеством. Они хотят лишь одного: перемирия немедленно. На пути к этому перемирию ценен каждый час»[356].
Слабо подал руку помощи Гинце: «Его Величество мог бы выступить самостоятельно, а армия не преминула бы присоединиться к нему». Вильгельм сжал губы. И Гинце поступил как Брут: от имени канцлера потребовал отречения, ситуация иного не терпит. Шуленбург сражался до конца. Пусть Вильгельм Гогенцоллерн отречется от титула императора, но сохранит звание прусского короля, прусские войска его не предадут.
А Эрцбергер попытается добиться успеха в Компьене. Позор падет на рейхстаг и на партии, обеляя самодержца. Документ об отречении в конечном счете выглядел двусмысленно. Гинденбург назначается главнокомандующим вооруженными силами Германии «в случае отречения кайзера… руководители армии придерживаются того мнения, что отречение кайзера, высшего военного суверена, может произвести волнения в армии и они могут потерять способность распоряжаться войсками». Кайзер, его сын и несколько ближайших друзей молча наблюдали за тем, как Гинце, глава военного кабинета фон Маршал и граф Шуленбург работают над документом. Тяжесть решения, таким образом, ложилась на правительство, но осевой проблемой было фактическое отсутствие этого правительства.
Глава четвертая
НАДЕЖДЫ СОВЕТСКОЙ РОССИИ
ЛЕНИН ВИДИТ ПРОСВЕТ
В сентябре 1918 г. Красная армия взяла Казань и Симбирск, нанеся смертельный удар Комитету Учредительного собрания (Комучу). Непосредственный тыл за Москвой и Петроградом укрепился. Но еще больше надежд порождали события с Западного фронта. Становилось ясным, что Людендорф не всемогущ; подступал предел и его наступательным способностям. Ленин это увидел одним из первых. Будущее обрело перспективу: Россия, Германия, Европа, Запад, весь мир еще могли пересмотреть силовое уравнение. Германия стала ключом к мировой революции, и она двинулась к ней.
1 октября 1918 г. Ленин пишет Якову Свердлову: «Мировая революция за последнюю неделю придвинулась на такое расстояние, что о ней (мировой революции) можно говорить как отстоящей всего на несколько дней». В этот же день Ленин пишет Свердлову и Троцкому по поводу осевой стратегической линии Советского правительства: «Никакого союза с правительством Вильгельма или правительства Вильгельма II + Эберт и другие мошенники». Впервые мы видим открытый разрыв с линией Бреста от самого большого сторонника этого мира. А ведь до перемирия на Западном фронте оставалось больше месяца. Теперь в Германии у Ленина был мощный союзник — левые социал-демократы. Это было более чем важно: Советская Россия могла бы по-своему сотрудничать с широким спектром немцев — от националистов до социалистов, но Ленин ставил на тех политиков, которые просто «взорвут» Центральную Европу. Он подлинно, истово верил в своих германских коллег. Удивительное явление — крайняя неприязнь коммунистов к левым в целом, которая окрасит весь период между мировыми войнами, зародилась именно тогда. Именно потому, что на кону было нечто огромное — мировая революция. «Мы начинаем готовиться к подлинно братскому союзу, мы готовим зерно, военную помощь рабочим массам Германии, трудящимся миллионам немцев, которых начал обуревать дух возмущения», — именно так начал оценивать ситуацию Ленин, когда германские дивизии еще достаточно крепко стояли на Западном фронте.