Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

Нужно сказать, что никто не оставил истории достоверных свидетельств того, что случилось в библиотечной комнате германского канцлера в этот роковой день, 11 ноября. Описано происходившее принцем Максом Баденским и лидером социал-демократов Шейдеманом, но они расходятся по существенным пунктам. Они не соглашаются друг с другом даже в том, кто присутствовал. Во встрече участвовали три депутата рейхстага и два влиятельных лидера профсоюзов.
А организация встречи произошла таким образом. Позвонив в семь часов утра в рейхсканцелярию, Шейдеман, ощущая критический характер происходящего, бросился в рейхстаг, чтобы присоединиться к встрече, организованной социал-демократической партией. Несмотря на раннее утро, в помещении, где происходила встреча, царило невиданное оживление. Активисты германской социал-демократии ощущали нечто вроде «пришествия нашего дня». Сам рейхстаг выглядел как развороченный улей, или, словами Шейдемана, как «огромный военный лагерь». Солдаты и рабочие входили и выходили, у некоторых с собой было оружие»[362]. Вариант Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов. Именно в такой обстановке была сформирована делегация для определения отношений с германским центральным правительством.
Резонно предположить, что к этому времени уже не нужно было взламывать дверь — она была уже открыта, канцлер Макс Баденский уже решил передать власть лидеру социал-демократов как единственный, по его мнению, способ избежать восстания. Он уже пришел к определению кандидатуры: «Герр Эберт — в канцлеры». Есть мнение, что принц и Эберт, встречались рано утром.
Канцлер Макс Баденский говорит, что, прибыв в рейхсканцелярию на Вильгельм-штрассе, делегация начала с требования предоставить кабинет канцлера Фридриху Эберту. «Партия обязала нас ради сохранения мира и порядка, ради избежания кровопролития сделать так, чтобы формирование правительства было поручено людям, которые пользуются доверием народа».
Шейдеман утверждает, что канцлерство было буквально навязано. Публично оповещая об отречении кайзера, принц Макс сказал: «Если кто-либо в состоянии защитить отечество от худшего — так это ваша партия. У вас самая большая партийная организация, и вы имеете наибольшее влияние. Герр Эберт, примите канцлерство!»[363]. Эберт принял предложение.
Тем временем к зданию рейхстага подъехали два грузовых автомобиля. Над первым развевался огромный красный флаг; на втором в центр города приехала группа солдат и матросов. На вершину грузовика взобрался самозваный оратор и произнес огненную речь. Всем запомнился его призыв провозгласить Германскую Социалистическую Республику. Это была не первая речь Карла Либкнехта в этот день, в его день, в день, ради которого он боролся. «Спартак» и «независимые социал-демократы» увидели великую возможность реализации своих идеалов. Неясной величиной была степень их общественной поддержки.
В отличие от французской и русской революций, многие германские революционеры знали о пользе регулярного питания и моциона. Когда Шейдеман с товарищами устроился в уютном ресторане рейхстага, в залу начала ломиться толпа и несколько ошарашенные товарищи, примерно пятьдесят человек, стали просить своего лидера: «Филипп, вы обязаны выйти и произнести речь!» В большом коридоре рейхстага Шейдеман увидел аккуратно поставленные в пирамиду винтовки. «Драматическое и трогательное зрелище». Шейдеман по ступеням поднялся в читальный зал рейхстага. Кто-то рядом вскрикнул: «Либкнехт собирается провозгласить Советскую Республику!» И он это сделал несколько позже, выступая из окна замка в центре Берлина.
В сознании Шейдемана пронеслось: «Вся власть рабочим и солдатским Советам? Германия как провинция Советской России?» Возможно, Ленин никогда не был ближе к реализации своих мечтаний о мировой революции во главе с германским пролетариатом, чем в этот день. На его пути встали те социал-демократы, которые не мыслили себе социализма вне национальных рамок.
Следовало действовать. Шейдеман взобрался на подоконник и закричал: «Старый прогнивший режим пал! Монархия разбита! Да здравствует новый мир! Да здравствует Германская Республика!»[364] Окружающие бросили в воздух головные уборы. Шейдеман возвратился к своей тарелке. И немедленно получил нагоняй от герра Эберта, который сидел за столом, полный гнева. Он стучал по столу кулаком и кричал: «Вы не имели права провозглашать республику!»
 
У себя в Спа кайзер стоял пораженный. Граф Шуленбург сказал: «Это переворот! Это силовые действия, на которые вы не давали санкции. В ваших руках корона Пруссии, и необходимо, чтобы вы оставались верховным военным вождем. Я даю гарантию, что войска останутся лояльными Вашему Величеству». Кайзер: «Я был и остаюсь королем Пруссии, и в этом качестве я обязан находиться со своими войсками». У кайзера свело скулы, было слышно, как стучат его зубы. По щекам текли слезы. Он воскликнул: «Измена! Отвратительная, ужасная измена!» Он приказал завезти в его виллу оружие.
Не зная, что делать, кронпринц вышел во двор. По меньшей мере батальон Рора выказывал все знаки лояльности. И кронпринц выехал в свою новую штаб-квартиру в Люксембурге, ведь война продолжалась. А Шуленбург ушел на встречу, созываемую адмиралом фон Гинце в отеле «Британик», где были подняты два вопроса: «Наличествуют ли материальные силы, чтобы аннулировать прокламацию Макса Баденского в Берлине?», «Можно ли гарантировать личную безопасность кайзера Вильгельма Второго?» Жаркие дебаты не дали положительного ответа ни на один из двух вопросов. В самом Спа создавался в данный момент Совет рабочих и солдатских депутатов. Можно было определенно отвечать за персональную виллу императора.
В то же время кайзер не мог видеть себя «гражданином Гогенцоллерном» в новой Германии. На собрании было решено, что подлинно безопасным следует считать убежище лишь в соседней Голландии. Когда Гинденбург и Тренер возвратились на виллу императора, тот вскричал: «Господи Иисусе! Это опять вы?» Он отказался слушать Тренера — у представляемого Тренером Вюртемберга уже не было верховного военного вождя. Заговорил молчаливый обычно Гинденбург, свой пруссак. «Я советую Вашему Величеству отложить корону в сторону и отбыть в Голландию»[365]. В восемь вечера кайзер германского народа взобрался на частный поезд. Неясно было, отправится ли он в сонную Голландию или бросится к верным войскам.
КУЛЬМИНАЦИЯ В БЕРЛИНЕ
Агентство Вольфа передало заявление канцлера Баденского об отречении императора, и это поразительно повлияло на население. Реакция была такой, что внешние наблюдатели подумали, что Германия одержала колоссальную победу. Только сейчас стала очевидной степень озлобления тех, кто с красными знаменами, повязками и кокардами вышел на улицы. Утром всеобщим был клич низвержения монарха, к вечеру задачей стало уничтожение всех знаков и символов династии. Толпа нападала на красно-бело-черные знамена, на гербовых орлов династии, на офицеров, носивших имперские кокарды. Физическую силу массового движения в Берлине резко увеличило прибытие нескольких тысяч моряков из Киля — они шли пешком из этого северного порта и «успели к празднику». Социал-демократы — депутаты рейхстага приветствовали их и возглавили пришедшую в три часа дня колонну.
На улицах центра становилось все больше народу. В толпе появились русские и французские военнопленные. Что поразило многих: дети весело играли на обочинах. В течение двух часов прибыло не менее двухсот больших грузовиков с солдатами, очень молодыми и озлобленными, хорошо вооруженными и явно имеющими своих лидеров. Именно они прежде других бросались на знаки Гогенцоллернов в германской столице. Центрами сбора стали Королевский замок, Парижская площадь и Унтер ден Линден. Адмирал фон Мюллер шел по улице с бывшим послом Германии в Советской России Гельферихом. Оба были в мундирах и слышали за собой озлобленные голоса: «Не долго им так гулять»[366]. Военно-морское министерство было сценой требования снять знаки различия и кокарды. Впрочем, большинство офицеров уже пришли в гражданских костюмах. Толпа в поисках офицеров бросилась в роскошный отель «Адлон» на Унтер ден Линден. Никому не ведомый моряк залез на кресло и приказал собравшемуся персоналу поднять вверх кулаки и трижды кричать «Да здравствует республика!». На стол забралась раздававшая газеты девушка и запела «Интернационал». Хозяина Луиса Адлона поставили перед скульптурой Геркулеса и пообещали расстрелять, если будет найден хоть один офицер. Очевидцы отмечают, что в эти дни, 9—10 ноября 1918 г., революционным порывом был охвачен преимущественно центр Берлина, тогда как на окраинах происходящее сказывалось мало. Но всех поражало, что в городе традиционного чинопочитания общественный порядок оказался перевернутым вверх дном.