Правильный ход (ЛП)

— Моя любимая часть выпечки — кормить людей, которых я люблю, — сказал Монтгомери. — Я надеюсь, что эти рецепты помогут другим сделать именно это.
Мы пили латте и чай, разговаривая о жизни, семье и еде, и это был первый раз на моей памяти, когда мое интервью так чудесно прошло.
Я завершила наше времяпрепровождение напоминанием, в котором так нуждаются многие из нас в индустрии— есть жизнь за пределами кухни… и она прекрасна.
Я резко выдыхаю, пытаясь проглотить комок в горле, и переключаю свое внимание на рецепты, над которыми она так усердно работала этим летом. Только теперь они упростились и обрели смысл.
Банановый (Нана) хлеб — тот, который вернул меня в норму.
Печенье M&M — названо в честь моих любимых людей.
И, наконец, та, от которой у меня горят глаза.
Тирамису Мэй — женщине, с которой я так и не познакомилась, но которая вырастила двух замечательных мужчин. Я надеюсь, что пойду по вашим стопам, став фантастической мамой для мальчиков.
Закрыв журнал, я закрываю глаза, потому что слезы вот-вот хлынут сами собой. Откинув голову на спинку дивана, я пытаюсь выровнять свое прерывистое дыхание.
Я не хочу забегать вперед, но, судя по тому, что я прочитал, Миллер возвращается.
Она возвращается домой.
Я выдыхаю неверящий смех от осознания этого, глупая легкомысленная улыбка появляется на моих губах, потому что впервые за тринадцать дней мой мир кажется правильным.
— Я вижу, ты не слишком беспокоишься об этих морщинах. Раз так сильно улыбаешься.
Этот хриплый тон мне так нравится. Тот, которого я не слышал слишком долго.
Мои губы изгибаются только сильнее, пока я держу глаза закрытыми, наслаждаясь осознанием того, что она вернулась.
Она, блядь, вернулась.
— Тебе, наверное, стоит посоветовать мне что-нибудь по уходу за кожей, Миллер, потому что у меня такое чувство, что эта улыбка никуда не денется.
Она смеется глубоким горловым звуком, и именно тогда я наконец открываю глаза, ожидая подтверждения.
Вот и она.
Миллер стоит, облокотившись на перегородку, отделяющую гостиную от столовой, в платье цвета лесной зелени, которое делает ее глаза более яркими. Волосы распущены, татуировки на виду, а этот верх без бретелек облегает каждый дюйм ее тела. Она выглядит так чертовски хорошо.
И она выглядит такой охуенно моей.
Я поправляю очки, чтобы убедиться, что вижу все правильно, что у меня нет галлюцинаций после жизни в моем личном аду последние две недели.
Но с ней все в порядке, потому что это не было бы выходом Миллер Монтгомери без ее двойного алкоголя.
На этот раз с бокалами шампанского, но все же.
— Снова двойной фистинг, Монтгомери? Поздновато для твоих пристрастий к выпивке, тебе не кажется?
Ее понимающая улыбка становится шире. — Я праздную.
— О, да? И что ты празднуешь?
Она поднимает оба бокала. — Я уволилась с работы.
Прямо как в тот день, когда я впервые увидел ее.
Осторожно я поднимаюсь с дивана, не совсем веря, что она действительно стоит передо мной или что она, возможно, вернулась навсегда.
Я не успеваю уйти далеко, мне нужно присесть на подлокотник дивана, потому что, если я подойду к ней еще ближе, я не смогу удержаться от поцелуя, а мне нужно подтверждение того, что она здесь, чтобы остаться.
— Что ты здесь делаешь, Миллс?
В моем тоне так много надежды, но мне нужно услышать это от нее.
Она ставит бокалы с шампанским на ближайший столик, нервно теребя их в руках. Миллер не нервная женщина, но сентиментальные моменты выходят за рамки ее зоны комфорта.
Она встает между моих раздвинутых ног, и я беру ее руки в свои, унимая нервный тик. Но теперь у меня дрожат руки, потому что я наконец прикасаюсь к женщине, которую, как я убедил себя, мне больше никогда не удастся обнять.
Миллер выдыхает с улыбкой на губах. — Ты сказал, что это был мой выбор, если я хотела оправдать ожидания, и я делаю. Но сейчас единственные ожидания, о которых я буду беспокоиться, — это те, которые я сама себе ставлю. И единственное, чего я жду от себя, — это быть счастливой и добиваться того, чего я хочу.
 
— И чего же ты хочешь, детка?
Ласковое обращение слетает с моего языка так легко, как будто и не прошло двух недель с тех пор, как я в последний раз называл ее так. Но, на мой взгляд, не имеет значения, сколько времени прошло с тех пор, как я видел ее в последний раз или разговаривал с ней. Могли пройти годы, и я все равно заявил бы, что она моя, в тот момент, когда она решила что хочет этого.
Она постоянно смотрит мне в глаза, такая смелая и отважная, но при этом уязвимая. — Я хочу открыть собственную кондитерскую и проводить там занятия пару раз в неделю. Я хочу смотреть как можно больше твоих игр. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Я хочу жить рядом со своим отцом. Я хочу читать Максу сказки каждый вечер перед сном. Я хочу изо всех сил стараться быть такой, какой я ему нужна. Я хочу быть той, кто испечет ему кексы на его первый день рождения в школе и на все последующие дни рождения. Я хочу иметь от тебя еще детей, потому что ты такой замечательный папа. Но больше всего я хочу быть счастливой, и вы двое делаете меня счастливой, Кай. И я надеюсь, что тоже сделаю тебя таким.
Слова срываются с ее губ, как будто она всю дорогу сюда репетировала и должна была их произнести.
Это слова, которые я жаждал услышать. Часть меня всегда надеялась, что она их почувствовала, но я мечтал о том дне, когда она сможет произнести их вслух.
Она сжимает мои руки. — Но чего ты хочешь?
Неужели ей обязательно спрашивать? Это то же самое, чего я хотел две недели назад. То же самое, чего я хотел все лето.
— Ты. Только ты. Я хочу всего этого с тобой, Миллер.
Ее сияющая улыбка вернулась. — Просто чтобы предупредить тебя, прежде чем ты действительно примешь окончательное решение, в настоящее время я бездомная, безработная, и в моем фургоне давно просрочен срок замены масла.
Усмехнувшись, я притягиваю ее к себе. — Мы с этим справимся.
Она наклоняется надо мной, но прежде чем я успеваю поцеловать ее, она останавливается, обхватив руками мое лицо по обе стороны от меня. — И я люблю тебя.
Мой взгляд устремляется к ней.
— Я так сильно люблю тебя, Кай. Я ушла не из-за тебя. Мне нужно чтобы ты это знал. Тебя более чем достаточно, больше, чем я могла мечтать. Я любила тебя перед отъездом, и я люблю Макса, и я никогда не чувствовала так сильно, что почти уверена, что мое сердце скоро не выдержит. Мне всего двадцать шесть, Малакай. Еще слишком рано.
Схватив ее рукой за подбородок, я тяну ее вниз. — Не волнуйся, Миллс. Я уйду намного раньше тебя, из-за моего преклонного возраста и всего такого.
— Так было бы лучше, — шепчет она мне, прижимаясь своим лбом к моему. — Потому что, если я уйду первым, а ты встретишь кого-то другого, я обещаю тебе, что вернусь и выбью из нее все дерьмо.
— Я рад знать, что твоя ревность уходит за пределы могилы, детка. А теперь, пожалуйста, заткнись и поцелуй меня.
Обхватив ладонью ее щеку, я запускаю пальцы в ее волосы и притягиваю ее губы к своим.
Как будто каждая недостающая часть моей жизни полностью собрана в этот момент. Все, чего я хотел в своей жизни, для жизни моего сына, заключено в этой женщине, которую я люблю. Я думал, что потерял ее.
Она издает сладчайший стон облегчения, и я приоткрываю рот, вбирая ее глубже, прежде чем наши языки сплетаются, медленно и размеренно, как будто мы оба мечтали об этом моменте последние две недели.
Нижняя половина Миллер сливается со мной, прямо в колыбели моих бедер, и я использую другую руку, чтобы обхватить ее задницу, удерживая нас прижатыми друг к другу.
Она скользит руками по моим плечам, пока мы целуемся, прикасаемся и напоминаем друг другу, что мы здесь, в одном месте, и время, проведенное вместе, не имеет срока годности.