Оторва. Книга 8 (СИ)
Кто-то мне рассказывал, что улицы Гризодубовой и авиаконструктора Сухова — это бывшие аэропортовые рулёжки, а на месте самого аэропорта возвели многоэтажную элитную громадину. И, кажется, торговый центр «Авиасити». А вот на начало взлётки посадили храм. Построили в честь Сергия Радонежского.
Но было ещё одно совпадение. Недалеко от храма в прошлой жизни Синицына поймала пулю, и доставили её, как говорили, в медицинский городок на Ходынке, а именно в Боткинскую больницу, где, возможно, она всё ещё лежала в реанимации, пока я гуляла в чужом теле.
Но это было в будущем, а пока перед нами лежала вполне симпатичная полоса, с двух сторон которой ярко горели огни. И нашей высоты должно было хватить, чтобы сесть в торце.
— Высота 300, скорость 320, — вспомнил про свои обязанности Виталик, сообщая это нервным голосом.
— Закрылки 48.
— Закрылки 48, — отозвался он, а через несколько секунд добавил: — Высота 200. Скорость 300.
— Руку на интерцепторы, — сказала я, глядя на приближающуюся полосу.
Всплыло в памяти, что длина около двух тысяч, и нужно сесть на самый край, а скорость уменьшить до минимальной.
— Высота 100, скорость 280!
— Садимся, — сказала я и почти выкрикнула: — Выпустить интерцепторы!
Совсем мягкой посадки не получилось. Переднее колесо оказалось на асфальте, а вот задние поймали грунтовку. Хорошо хоть почти вровень с ВПП.
Самолёт грузно коснулся, взбрыкнул не сильно и побежал. Именно побежал, цепляя все кочки, словно не приземлились, а снова попали в турбулентность.
— Мы сели? — голос Виталика повис в воздухе. — Мы сели?
— Скорость?
— 230!
Я надавила обеими ногами на верхнюю часть педалей, и в этот момент фонари полосы погасли. Даже выдохнула от возбуждения. Если бы это произошло на пару минут раньше, нам был бы кирдык. Вот какого они огни то включают, то выключают, ироды.
В кромешной тьме я вообще ничего не видела. Просто удерживала штурвал в одном положении и давила педали.
Что произошло дальше, я не запомнила. Кажется, самолёт, едва переваливаясь на шасси, как избушка на курьих ножках, сошёл с полосы и медленно двинулся по грунтовке. Мне показалось, что он в конце концов встал и всё замерло, хотя кресло подо мной продолжало раскачиваться, а потом наступила темнота.
* * *Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.
Звягинцев положил телефонную трубку и, обернувшись к генерал-майору, сказал:
— С КДП Внуково сообщили: при заходе на посадку в результате удара молнии загорелся правый двигатель. Самолёт развернуло, он начал падать и даже достиг критически малой высоты. Думали, разнесёт аэровокзал. Но в последний момент пилот сумел выровнять машину и поднял её в воздух. И ушёл азимутом ноль на высоте приблизительно 350–400 метров. Прямо на Москву. А ведь у них топлива считай и нет.
Кеворков несколько секунд смотрел на полковника немигающим взглядом, а потом хлопнул себя по лбу.
— Ай да молодец! На Ходынку пошла. Больше некуда. Там полоса 1900, но я уверен, что она посадит тушку. Вот чувство у меня такое. Точно посадит, — он схватил фуражку со стола и быстрым шагом направился к двери, бросив на ходу: — Черкасов, быстро поехали, перехватим её там.
* * *Сколько они просидели в полной тишине, никто впоследствии вспомнить так и не смог. Как-то не верилось, что самолёт уже совершил посадку и стоит на земле.
Виталик попытался разглядеть что-нибудь за окном, но, как на грех, в этот момент самолёт окутало туманом, который, казалось, куда-то двигается.
— Мы летим в облаках, — констатировал бортинженер, прильнув к стеклу, — точно в облаках. Кругом серые облака.
И, не в силах оторвать взгляд от окна, от этого невероятного зрелища, он продолжал смотреть и бубнить себе под нос:
— Самолёт повис в облаках. Мы летим.
Оглянулся на Наталью Валерьевну, увидел её закрытые глаза и сосредоточенное лицо. Хотел сказать, что они каким-то образом повисли в воздухе, спросить, что это может означать, но в этот момент его взгляд зацепил Бурундуковую.
Она висела на ремнях безопасности, голова склонилась на грудь и чуть повернулась, а подбородок упёрся в блузку, на которой растекалось бурое пятно. Глаза её были закрыты.
— Ева? — испуганно проговорил Виталик, но девушка даже не шевельнулась. — Ева, что с тобой? Ева, очнись!
Наталья Валерьевна открыла глаза и тоже глянула на Бурундуковую.
— Ева⁈
Она попыталась встать, но ремни безопасности вернули её на место. Наталья Валерьевна отстегнулась, приподнялась, и её взгляд упал за окно, на быстро мелькающие облака. Она оглянулась на инженера и в замешательстве спросила:
— Мы приземлились или летим?
Виталик, тяжело дыша, замотал головой.
— По ощущениям самолёт стоит, а глядя в окно, мы где-то высоко в небе. Я не понимаю, что происходит.
Наталья Валерьевна обернулась к Бурундуковой и одной ладонью приподняла подбородок девушки.
— Кровь? — она приложила руку к шее, пытаясь отыскать у Евы пульс.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — выкрикнула она через мгновение. — Виталик, включи свет. Игорь! Помоги вытащить Еву с кресла в коридор. Не могу найти пульс.
Наталья Валерьевна отстранилась в сторону, пропуская старшего лейтенанта, и, увидев безумные глаза инженера, повторила:
— Свет включи, Еве нужна помощь, а кругом темнота.
— Не включается, что-то не так, — ответил Виталик, глядя на приборы, и тут же громко выкрикнул: — Высота 100, скорость 280! Мы летим!
Наталья Валерьевна замерла, оглянувшись на окно, за которым продолжали проноситься всё те же серые облака.
Моргунов успел освободить от ремней Бурундуковую, поднял её на руки и встал в ступоре, пытаясь сообразить, что делать дальше: выносить Еву из кабины, как сказала Наталья Валерьевна, или сажать в кресло. А кто иначе посадит самолёт?
Он машинально развернулся и попытался опустить девушку обратно.
— Игорь, ты что делаешь? — возмутилась Наталья Валерьевна. — Я же сказала, выноси её!
— А кто будет управлять самолётом? — спросил старлей, запутавшись в своих мыслях.
— Да мы стоим. Мы сели уже. Ева посадила самолёт, не ощущаешь? Никаких толчков нет. Мы стоим на месте! — Наталья Валерьевна снова оглянулась на инженера. — Что у тебя с приборами? И свет включи в самолёте, или так и будем в потёмках лазить?
Виталик постучал по стеклу высотомера и радостно воскликнул:
— Высота ноль, скорость ноль. Мы стоим. — Он пощёлкал выключателем и растерянно поднял глаза на Наталью Валерьевну. — Свет не включается, что-то где-то замкнуло. Я сейчас поищу.
В тамбуре бортпроводниц зажёгся свет, и в кабину заглянула Жанна, держа в руках фонарь «летучую мышь».
— Самолёт совершил посадку, или мне только кажется? — спросила она, оценивающим взглядом рассматривая кабину.
— Мы на земле, — подтвердила Наталья Валерьевна. — Позовите доктора, пожилого мужчину со второго ряда, срочно. И подвесьте фонарь, чтобы не в темноте сидеть. Игорь, выноси Еву и клади на пол.
Седой мужчина лет шестидесяти поднял голову и, встретившись взглядом с Натальей Валерьевной, покачал головой.
— Пульс двадцать пять, явно выраженная брадикардия. Давление пятьдесят на тридцать. Это критические показатели. Острая нехватка кислорода. И в самолёте душно. Нужно срочно открыть двери, вызвать скорую помощь и доставить девушку в больницу, иначе она умрёт. И время идёт на минуты.
Наталья Валерьевна почувствовала, как у неё перехватило дыхание.
— Жанна, — выдохнула она, — открыть двери. Срочно.
Бортпроводницы бросились к выходу, и уже через несколько секунд в салон проник свежий ветерок.
Наталья Валерьевна выглянула на улицу, тут же обратив внимание на стоящих в нескольких шагах от трапа людей в военной форме.
— Игорь, — сказала она, — выноси Еву на улицу. — Скользнула взглядом по пассажирам. Успела подумать, что они тоже ещё не пришли в себя после полёта и потому сидели молча, глядя словно в одну точку. И, поджав ноги, скатилась по трапу.