Прыжок веры (ЛП)

Однажды в Лэнгли появился нью-йоркский конгрессмен Джим Фултон, известный умением докапываться до сути. Я пообедал с ним. Он расспрашивал о ходе нашей подготовки, а потом спросил: «А как насчёт полётов?»
Я сказал правду. «Мы не летаем. У нас нет самолётов».
Всё так плохо, объяснил я, что ради сохранения лётной надбавки — лишние 145 долларов в месяц, которые требуют не менее четырёх часов командирского налёта в месяц, — мы ездим в Лэнгли и занимаем очередь за сидящими на земле полковниками и генералами, которые тоже пытаются сохранить свои надбавки.
  
Конгрессмен, казалось, был потрясён. «Но я думал, полёты — важнейшая часть подготовки астронавтов».
«Так и есть», — сказал я. — «Или должна быть».
На следующий день Комитет Конгресса по науке и астронавтике начал расследование того, почему астронавты не летают. Начальство НАСА было отнюдь не в восторге, зато мои коллеги по отряду — в полном. Через несколько недель в наше распоряжение поступили F-102 — на правах аренды из ВВС. Были одноместные и двухместный. F-102 нам отлично подходил: горячая машина, которая тем не менее могла садиться на более короткие гражданские полосы, куда нам нужно было летать, и требовала лишь лёгкого обслуживания.
В любой программе научно-технических разработок, где раздвигаются границы возможного, всегда остаются неизвестные — фактор «а что если». Проект «Меркурий», задачей которого было исследование возможностей человека в космосе, относился именно к таким программам.
Прилагались огромные усилия для обеспечения надёжности работы в интересах успеха миссии и безопасности пилота. Но мы работали с механическими, созданными людьми узлами, которые даже в самых идеальных условиях могли отказать. Поэтому в корабль «Меркурий» и сопутствующее оборудование был заложен ряд дублирующих и резервных систем. От предстартовой подготовки до благополучного спасения были предусмотрены сотни возможных нештатных ситуаций. Несколько примеров:
ЕСЛИ угроза катастрофического отказа обнаруживалась между стартом и отделением башни аварийного спасения (отделявшейся от носителя примерно через 140 секунд после пуска), автоматическая система аварийного обнаружения и реагирования (ASIS) могла самостоятельно запустить эвакуационную последовательность для отделения корабля от носителя; кроме того, систему спасения можно было задействовать по команде с земли из блокгауза, или по команде из центра управления «Меркурий», или вручную самим астронавтом из кабины.
ЕСЛИ корабль не разделялся с носителем автоматически после выключения двигателя, разделение можно было инициировать по команде с земли или вручную астронавтом.
ЕСЛИ в полёте появлялась разгерметизация, скафандр астронавта автоматически поддувался до пяти фунтов на квадратный дюйм, создавая второй герметичный контур.
ЕСЛИ система подачи кислорода в скафандр отказывала, в контур автоматически подключался аварийный запас, или астронавт мог включить резервную систему самостоятельно.
ЕСЛИ отказывала основная ультравысокочастотная голосовая связь астронавта с наземной сетью слежения, он мог переключиться на второй УВЧ-канал или на КВ.
ЕСЛИ отказывал микрофон астронавта, параллельный второй микрофон включался автоматически.
ЕСЛИ отказывали все системы голосовой связи, астронавт мог прибегнуть к ключу Морзе в кабине и использовать телеметрические передатчики и частоты для передачи сообщений на наземную сеть слежения.
Спроектировав и установив эти и сотни подобных резервных систем, мы наконец решили, что готовы к полёту.
19 января 1961 года, накануне инаугурации президента Джона Ф. Кеннеди — который сыграет огромную роль в отправке американцев в космос и на Луну, — директор НАСА Роберт Гилрут собрал нас семерых в отделе астронавтов. То, что он собирается нам сообщить, предупредил он, должно остаться в строжайшей тайне.
Прежде нам говорили, что все семеро пройдут одинаковую подготовку и имя астронавта, который полетит первым, будет объявлено нам и всему миру накануне первого пилотируемого полёта. Гилрут сказал, что передумал: в интересах дела основной пилот должен иметь преимущество при работе на тренажёре и в других аспектах подготовки. Вместе с тем он не хотел создавать излишнего публичного давления на основного пилота. Поэтому было решено заранее выбрать основного пилота для первого полёта, запланированного через четыре месяца, а также двух запасных. Прессе и публике сообщат три имени — с оговоркой, что основным пилотом будет один из этих троих.
«Это было непростое решение», — сказал Гилрут. — «Все семеро работали долго и упорно. Любой из вас справился бы с первым полётом».
Все мы хотели, чтобы он просто назвал имя. Каждый из нас хотел быть первым американцем в космосе. Мы понимали, что выбор пилота для первой миссии будет во многом коллегиальным решением. Мы не знали точно, кто входит в комитет, но понимали, что Гилрут будет среди главных голосов. Мы также не знали критериев выбора. На чём он будет основан?
За последние двадцать один месяц мы летали так мало, что толком не могли никому показать, на что способны в воздухе. Как же сделают выбор? По результатам на центрифуге? По тому, как кандидат может ждать, что будет держаться перед прессой и публикой после полёта?
«Тем не менее принять это решение было необходимо», — продолжил Гилрут. — «И оно принято: основным пилотом первого полёта назначается — Алан. Его дублёры — Джон и Гас».
Эл поднял голову, с видимым трудом сдерживая широченную улыбку.
Один за другим мы подошли к нему и пожали руку.
Алан Шепард станет первым американцем в космосе.
Почти два года мы работали бок о бок, как братья — да, соперничая, но одновременно поддерживая друг друга и желая успеха каждому. Это не изменилось и теперь. К тому же, напомнил я себе, впереди ещё немало хороших полётов — более длинных и ещё лучших.
Первый пилотируемый суборбитальный полёт США был отложен на два месяца после того, как 31 января 1961 года неудачей завершился полёт тридцатисемифунтового шимпанзе Хэма.
Хотя Хэм выжил и прожил до глубокой старости, при входе в атмосферу он испытал перегрузку 18 g, а из-за неисправного электрического реле приводнился более чем в ста милях от цели. К тому времени, как спасательная команда добралась до него, капсула лежала на боку и набирала воду. Почти утонувший шимпанзе выбрался в скверном настроении — и я его понимаю.
Эл Шепард был убеждён, что в той же ситуации внёс бы необходимые поправки и слетал лучше Хэма. Но, к немалой досаде Эла, было решено, что до первого пилотируемого старта необходимо ещё одно испытание «Редстоуна» с беспилотным кораблём «Меркурий». Двумя неделями позже тот финальный испытательный полёт прошёл удачно.
Если бы Эл слетел в изначально намеченный срок — 12 марта 1961 года, — он опередил бы Юрия Гагарина на целый месяц. Вместо этого мы оказались позади Советов ещё до того, как вообще успели начать, и Эл стал вторым человеком в космосе — через двадцать дней после Гагарина на «Востоке-1». Это раздражало Эла ещё много лет спустя. «Мы держали их за глотку», — говорил он не раз, — «и упустили».
Первая попытка запустить Эла была отменена за два часа до старта из-за облачности. Три дня спустя, 5 мая 1961 года, я дежурил CapCom в блокгаузе у стартовой площадки для третьей попытки — после ещё одной отмены по погоде накануне. После четырёх часов изматывающих задержек обратного отсчёта Эл всё ещё сидел пристёгнутым в корабле на площадке. Все рвались в бой, но мелкие неполадки лезли одна за другой.
  
Одиннадцатью днями ранее была неудачная попытка запустить с помощью «Атласа» корабль «Меркурий» с «механическим астронавтом» — набором электронных блоков вместо пилота. «Атлас», не вышедший на нужную траекторию, был уничтожен офицером по безопасности через сорок секунд после старта. Однако аварийные ракеты «Меркурия» сработали безупречно, отделив капсулу от сбившейся ракеты, и корабль приводнился под раздувшимся парашютом в Атлантике, всего в двух тысячах ярдов к северу от площадки.