Прыжок веры (ЛП)

Немало времени мы проводили, обсуждая дела в том кабинете — прикидывали и оценивали, тихо соглашались и громко спорили, пока не приходили к согласию. Когда решение выходило из отдела астронавтов, где было всего семь голосов, оно всегда было единым. Мнений большинства и меньшинства не существовало.
Одним из самых живых наших споров был вопрос о том, нужны ли в корабле педали руля направления, как в самолёте, для управления рысканием, или нет. В самолёте рысканье управлялось педалями, а тангаж и крен — ручкой. Мы с Диком Слейтоном считали, что надо оставить привычную систему и установить педали. Зачем заставлять нас пилотировать корабль иначе, чем мы летали на самолётах много лет? Но четверо ребят твёрдо стояли на том, что педали займут место в ногах и усложнят монтаж систем управления. Они хотели объединить все три оси на ручке управления. Уолли Ширра видел достоинства в обоих вариантах и держался между стульями. Инженеры лишь пожимали плечами — им было всё равно, и решение они оставили за теми, кто будет летать. Мы все как следует поразмыслили, и в итоге нас с Диком удалось убедить принять трёхосевую ручку. Это было правильное решение.
  
Мы были не просто витриной или пилотами, болтавшимися в ангаре в ожидании вылета. Мы участвовали во всех аспектах программы, и у каждого было своё дело.
Скотт Карпентер занялся средствами связи и навигационными приборами — это было его профилем на флоте. Человек сосредоточенный и тонко чувствующий, с поэтической жилкой, он много думал и рассуждал о более широком значении космических полётов для человечества. Что касается лётного опыта, большую часть времени он провёл на больших самолётах с поршневыми двигателями, с ограниченным налётом на реактивных — что в компании наших лётчиков-истребителей порой делало его белой вороной. Зато он был великолепным пловцом и ныряльщиком и лучшим танцором в группе — твист отплясывал — закачаешься.
Эл Шепард служил на флоте и хорошо знал морское начальство, поэтому он занялся мировой сетью слежения и формированием поисково-спасательных команд, которым предстояло вытаскивать нас из воды после посадки. В каком-то смысле Эл был самым сложным из первых астронавтов. В нём уживались как будто два разных человека: один — обаятельный балагур, который познакомил нас с образом Хосе Хименеса — популярного персонажа комика Билла Дана, трясущегося астронавта с воплем «Не посылайте меня!» — и другой, который проявлялся в трудную минуту и был настолько беспощадно конкурентным, что ему нельзя было доверять. Мы все знали: когда рядом тот самый Эл — держи спину прикрытой.
Морской пехотинец Джон Гленн занимался авиаконструированием и как нельзя лучше подходил для работы над компоновкой кабины и приборной панели корабля. Старший из астронавтов — тридцать семь лет — Джон двумя годами ранее установил рекорд трансконтинентальной скорости на F-8 «Крусейдер». Впоследствии он стал добрым другом и верным товарищем, хотя и был нашим «безупречным морпехом». Мы все знали, что его ждёт политика; кое-кто предполагал, что он когда-нибудь станет президентом. Он единственный из астронавтов «Меркурия» не перевёз семью на авиабазу Лэнгли, оставив жену и двоих детей в Вашингтоне. Каждый раз возвращаясь домой, он неизменно наносил визиты шишкам НАСА и разным конгрессменам. Как я уже сказал — прирождённый политик.
НАСА решило использовать для наших полётов сильно модифицированный вариант скафандра ВМФ, поэтому Уолли Ширра, морской лётчик и выпускник Аннаполиса, взялся за адаптацию системы жизнеобеспечения, которая должна была поддерживать пилота живым и в комфортных условиях. Уолли был открытым и общительным человеком, любил веселить народ, но в нужный момент умел с инженерной сосредоточенностью и упорством вгрызаться в технические тонкости космического полёта.
Гас Гриссом, имевший опыт в технической инженерии, был назначен помогать разрабатывать автоматические и ручные системы управления для пилотирования корабля. Гас был моим ближайшим другом в отряде астронавтов. Мы вместе учились в Технологическом институте ВВС в Огайо и в школе испытателей на Эдвардсе, и это был чертовски хороший парень, с которым было одинаково приятно и работать, и отдыхать. Невысокий крепыш, в душе — деревенский парень, но в полётах — надёжный и деловой. Из всех астронавтов именно Гаса я бы первым поставил на своё крыло.
Дик Слейтон, ещё один «синий мундир» ВВС в нашей компании, был опытным инженером-испытателем, досконально знавшим техническую сторону дела. Он занялся изучением ракеты-носителя «Атлас», которую предстояло использовать для первых орбитальных полётов. Я летал с Диком на Эдвардсе и знал, что он способный пилот. Когда речь заходила о космической программе, его умение анализировать сложную проблему и чётко излагать свои идеи делало его незаменимым членом команды.
Что касается меня, я считал себя неплохим лётчиком. Управление самолётом было тем, в чём я был по-настоящему силён. Полёт давался мне так же естественно, как дыхание и еда, и если порой я вёл себя так, будто никто в воздухе меня не превзойдёт, — что ж, именно так я и думал. Скромность — не лучшая черта для лётчика-истребителя. Кроткие небо не наследуют.
Поскольку за плечами у меня было немало работы в области силовых установок, я отправился в Редстоунский арсенал армии в Хантсвилле, Алабама, — разбираться с ракетными носителями для двух суборбитальных полётов. Работа охватывала всё: компоновку, траекторию, аэродинамику, процедуры обратного отсчёта и полёта. «Редстоун» был, по существу, усовершенствованной Фау-2 — ракетой, которую немцы применяли для бомбардировки Лондона в годы войны. Конструктор Фау-2, доктор Вернер фон Браун, эмигрировавший в США после войны, теперь играл ключевую роль в нашей космической программе. Стыковка носителей с нашим кораблём требовала слаженных действий нескольких гражданских подрядчиков, военных и НАСА. Как инженер, я говорил на одном языке с другими инженерами. А поскольку мне предстояло лететь на готовом изделии, я по-настоящему погрузился в проблемы и был кровно заинтересован в том, чтобы всё шло гладко.
Так у каждого из нас была своя работа, распределённая поровну между семерыми. Следующие двадцать один месяц мы шли каждый своим путём — изучали всё до мелочей в своей специальности, а потом через регулярные промежутки докладывали друг другу.
Немало времени мы проводили в тренажёрах и на центрифуге. Однажды меня раскрутили до 18 g — то есть я весил в восемнадцать раз больше своих обычных 150 фунтов, примерно 2700 фунтов. Казалось, на груди стоит грузовик «Мак» — дышать было невероятно тяжело. Специалисты по биомедицине проверяли предельные возможности человека, пытаясь определить, при каких перегрузках астронавт потеряет сознание из-за того, что кровь перестаёт поступать в мозг. Мы убедились, что это происходит гораздо быстрее в сидячем положении, когда расстояние по вертикали от сердца до мозга больше, — информация, которая пошла в разработку лётных лежаков, позволяющих астронавту лежать в периоды больших перегрузок — при старте и входе в атмосферу. При 18 g я ещё мог реагировать на световой сигнал и нажимать кнопки — но едва. Зрение почти полностью пропало, а после я ушёл в кровоподтёках от лопнувших капилляров по всем рукам, ногам и спине. Единственным средством помощи была промывка ссадин спиртом во избежание инфекции. Несколько недель меня ломило, и я был синий с ног до головы. После этого было решено не превышать 15 g при тренировках. Хватит — особенно с учётом того, что нормальные лётные нагрузки оценивались в 8–10 g. В конечном счёте выяснилось, что 11–14 g — это максимум, при котором человек способен решать сложную задачу управления.
  
Один аспект нашей подготовки оставался в небрежении, и никто из нас этим не был доволен — это полёты. Мы много летали рейсовыми самолётами, добираясь по своим заданиям из города в город, ждали в аэровокзалах и получали багаж, как обычные пассажиры. А мы были лётчиками-истребителями — и тосковали по небу. Цель была двойная: добираться куда нужно быстрее, сохраняя при этом лётные навыки. Но у НАСА не было своих реактивных самолётов, и хотя мы неоднократно просили исправить это упущение, наши просьбы не поднимались выше в чьих-либо приоритетах.