Прыжок веры (ЛП)
Мы все понимали, что сегодняшние ставки несравнимо выше.
Задержка давала о себе знать не только нервами, но и кое-чем ещё.
«Гордо!» — позвал Эл с непривычной срочностью в голосе во время очередной паузы обратного отсчёта.
«Слушаю, Эл».
«Слушай, мне надо по-маленькому».
«Что?»
Эл так долго просидел на вершине стройной чёрно-белой ракеты «Редстоун», что желание помочиться — после утреннего кофе и сока на завтраке — стало нестерпимым. Поскольку суборбитальный полёт должен был длиться всего пятнадцать минут, никто не подумал снабдить Эла или корабль «Меркурий» системой сбора мочи.
«Ты слышал меня», — сказал он. — «Мне надо отлить! Я уже тут целую вечность. Стартовая ферма всё ещё здесь — отпустите меня размяться на минутку».
Я обернулся и сообщил экспертам о последней неполадке.
«Никак нет, Эл», — доложил я. — «Говорят, времени на то, чтобы вытащить тебя и начинать всё заново, уже нет. Сидишь там — значит, сидишь».
«Гордо, мне срочно надо!» — завопил Эл. — «Я могу ещё тут часа два торчать, мочевой пузырь просто лопнет!»
«Говорят, нет».
Знаменитый темперамент Эла разгорался. «Чёрт возьми, Гордо, надо что-то придумать! Скажи им: я прямо в скафандр напущу!»
Никому это хорошей идеей не показалось.
«Нельзя», — сказал я Элу. — «Медики говорят: замкнёшь им медицинские датчики».
«Скажи им отключить эти чёртовы датчики», — огрызнулся Эл.
Я повернулся к экспертам. Посовещались: единственные провода, с которыми моча могла войти в контакт, это низковольтные цепи медицинских датчиков, прикреплённых к телу Эла. К тому же в скафандре был специальный поглощающий слой, для пота и лишней влаги. Эксперты в итоге дали добро.
«Добро», — сказал я. — «Давай, Эл».
Из-за положения Эла в корабле моча скопилась в задней части скафандра, не намочив датчики на груди. Впоследствии Эл, в лучшей манере Хосе Хименеса, торжественно провозгласил себя «первым мокрецом в космосе».
После этого незапланированного эпизода первый пилотируемый пуск США прошёл как по учебнику. «Фридом-7» Эла — цифра означала заводской номер корабля, седьмого, поставленного производителем для его полёта, а не в честь семи первых астронавтов, как думает большинство — достиг максимальной скорости 5180 миль в час, поднялся на 116 миль и приводнился в 302 милях от старта. Полёт продолжался пятнадцать минут двадцать две секунды; Эл пережил пять минут невесомости и не отметил никаких негативных ощущений.
Две недели спустя наш молодой президент Джон Ф. Кеннеди заявил стране, что мы «отправим человека на Луну и вернём его живым на Землю до конца десятилетия». Это до сих пор лучшее программное заявление в истории, но тогда за закрытыми дверями НАСА пронеслось немало вздохов. У нас за плечами было суммарно ровно пятнадцать минут американских пилотируемых полётов, мы ни разу не выводили человека на орбиту. Дедлайн президента Кеннеди был на два года короче самых оптимистичных планов. У нас не было ни мощных ракет для перелёта к Луне, ни корабля для полёта. Мы даже не знали, как туда прокладывать маршрут и возвращаться. Не поймите меня неправильно: я был уверен, что это возможно — вопрос в том, успеем ли мы построить и испытать всё необходимое железо в срок. Несмотря на сдержанные охи в НАСА, все были в восторге от такой публичной поддержки президента для столь масштабной программы. Тем не менее один лондонский букмекер тут же дал тысячу к одному против того, что высадка на Луне состоится по плану Кеннеди. (Нам всем следовало принять пари.)
Гас Гриссом был выбран для второго суборбитального полёта — повторения пятнадцатиминутного полёта Эла — и стартовал на «Либерти Белл 7» 21 июля 1961 года. (Гас оставил цифру 7, «в честь команды», и с тех пор все корабли «Меркурий» носили этот символический номер в своих именах.) Несмотря на безупречно выполненный полёт, Гас был растерзан прессой, когда его капсула с ценными научными данными затонула в океане в ходе спасательной операции. Это был первый случай потери самолёта за всю его лётную карьеру — и единственный невозвращённый американский корабль — хотя ещё раньше в программе мы с Гасом едва не погибли вместе.
После того как первый испытательный пуск «Атласа» с беспилотным кораблём «Меркурий» взорвался через сорок пять секунд после старта, было решено отслеживать следующий пуск с воздуха, чтобы попытаться заметить очевидные неполадки. Мы с Гасом вызвались и полетели на двух F-106, держа компанию большому «Атласу» в начале разгона. Места были — лучше не придумаешь. Гасу предстояло выйти на пять тысяч футов, включить форсаж и по спирали подняться рядом с ракетой, наблюдая начальный участок полёта. Я должен был принять наблюдение с отметки пятнадцать тысяч футов. У нас обоих на шее висели фотоаппараты, чтобы снимать ракету на разных этапах. Я шёл на 1,3 Маха и заходил на «Атлас», ожидая, что он начнёт крениться и уйдёт в дугу над Атлантикой. Вместо этого он всё летел и летел вертикально вверх. В ту же секунду офицер безопасности в центре управления «Меркурий» нажал кнопку аварийного уничтожения — и правильно сделал. Только одна беда: нас никто не предупредил. В следующее мгновение я увидел, как башня аварийного спасения выстреливает, унося капсулу прямо мимо меня — эта-то часть сработала. Башня с капсулой разминулась с моим самолётом не более чем на пятнадцать футов, и следом вверх за мной шёл огненный шар. Действуя автоматически, я потянул ручку на себя и перевалился через нос, переведя машину в пикирование и оставив форсаж включённым, — и ломанул прочь от обломков, сыпавшихся кусками. Гас прошёл сквозь пламя и обломки подо мной.
Каким-то чудом ни один из наших самолётов не зацепил ни единого металлического осколка. Больше никто из нас не пытался следить за ракетами с самолёта.
По совместным полётам я знал, что Гас — великолепный лётчик. Когда он вернулся с миссии и настаивал на том, что не открывал люк преждевременно — до того, как водолазы ВМФ успели поставить поплавковый воротник, — я верил ему. Я знал: если бы Гас облажался, он первый бы сам признал. Вместо этого он уверял: «Я просто лежал и никому не мешал — как вдруг, бах! — вижу синее небо и воду, хлынувшую внутрь. Больший шок, чем видеть, как люк улетает, трудно представить».
Хорошо, что он вообще выбрался — когда через открытый люк внутрь хлынули три тысячи фунтов морской воды. Выбравшись, он обнаружил, что барахтается в океане под рёвом вертолётных лопастей, пока спасательная команда сосредоточенно пыталась зацепить тонущий корабль, прежде чем обратить внимание на него. «Я тону, ублюдки!» — орал он экипажу вертолёта, а те в ответ улыбались и махали рукой.
То, что Гас едва не утонул (его шлем был обнаружен плавающим в океане рядом с трёхметровой акулой), казалось менее важным, чем бурные домыслы прессы о том, не открыл ли он люк сам раньше времени. Ни торжественного приёма после полёта, ни официального чествования — от Белого дома и далее по вертикали, — как это было с Элом Шепардом, ему не досталось. Хотя любому, кто летел бы во втором, менее значимом суборбитальном полёте — пресса уже горела предвкушением первой орбитальной миссии, — скорее всего, пришлось бы то же самое, Гас и его жена Бетти не могли не чувствовать себя обиженными прессой, публикой и политиками.
Двумя неделями позже НАСА окончательно выяснило, что Гас ни в чём не был виноват: обнаружилась настоящая причина — неисправность стопорного штыря замка люка. Эта информация была погребена на последних страницах «Нью-Йорк Таймс».
Хотя официальная комиссия по расследованию аварий полностью реабилитировала Гаса, пресса не давала ему покоя. В фильме 1983 года «Парни что надо» его изобразили трусоватым растяпой, «угробившим» корабль. Самое главное, однако, — НАСА никогда не ставило ему этот инцидент в вину. Напротив, впоследствии именно ему было поручено лететь в первом двухместном полёте «Джемини» и на первой трёхместной миссии «Аполлона». Никто бы не принял ни того ни другого решения, если бы считал, что Гас где-то дал слабину. В июле 1999 года «Либерти Белл 7» подняли со дна океана — с глубины трёх миль, глубже «Титаника» — в рамках спасательной операции, спонсированной телевизионной сетью. Не знаю, какие физические свидетельства найдут на борту, но я знаю: когда Джон Гленн и Уолли Ширра отстреливали люки своих «Меркуриев» — по сигналу водолазов ВМФ, установивших поплавковые воротники, — у них были порезы на ладонях от рукоятки механизма, хлестнувшей при срабатывании. У Гаса никаких ранений не было.