Ночь разрушений (ЛП)

Халед вздохнул и наклонился вперёд на своём месте, пытаясь спасти документы, теперь размазанные багровыми пятнами.
— Мы уже проходили через это. Урик в бегстве, столица у нас, и победа придёт достаточно скоро. Больше мы ничего сделать не можем.
Аларик ударил обеими ладонями по столу и наклонился ближе, нависая над сидящим Халедом.
— Сколько раз ты ещё будешь повторять эту чушь? Скольких ещё мы должны увидеть погибшими — или убить сами — прежде чем ты образумишься? Я видел сегодня, как Бодрик упал с неба. Он был одним из немногих из нас, кто всё ещё придерживался старых путей контроля, кто сражался за свою человечность — и его убили только потому, что он поддержал не того близнеца.
  
— Ты забываешься, Аларик, — тихо сказал Халед, не пошевелив ни единым мускулом, наблюдая, как его второй по командованию берёт себя в руки и запирает ярость, бушующую в них всех каждое мгновение бодрствования. Из всего подразделения Халеда именно Аларик больше всех боролся с контролем, но именно его преданность принесла ему место второго. Она была испытана и проверена на протяжении веков — как и следовало ожидать в змеином гнезде, которым был мир драконов, — и всё же Аларик ни разу не дрогнул.
Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы выпрямиться; он провёл рукой по волосам, слипшимся от грязи, и неровно выдохнул.
— Я не знаю, сколько ещё смогу это выдерживать, — признался он. — Это бессмысленно, бесполезно! Столько жизней потеряно — и ради чего? Чтобы решить, какая бесполезная королевская задница будет сидеть на троне, когда любой из них, кто бы ни победил, окажется таким же эгоистичным маньяком, каким был их отец.
Халед поднялся и обошёл стол, чтобы положить руку на каждое плечо своего друга.
— Эвандер когда-то был хорошим человеком. Возможно, когда война закончится, он сможет стать им снова.
Он опустил руки и попытался ободряюще улыбнуться.
— Есть надежда, Аларик. Нам просто нужно выстоять.
— Хороший человек? — Аларик безрадостно фыркнул. — Эвандер не был хорошим человеком уже столетия. Его отец позаботился об этом как следует. Более того, я бы сказал, что он погрузился в свои хищные инстинкты даже глубже, чем когда-либо его отец, и утащил за собой больше половины нашего рода.
Аларик бросил взгляд через плечо, прежде чем понизить голос.
— Когда ты наконец признаешь, что ни один из них не заслуживает править —
Халед шагнул назад, и мускул на его челюсти дёрнулся. Аларик достаточно хорошо знал, что Халед думает об их принце, но поднимал эту тему слишком часто — особенно когда любопытные уши находились всего за одним тонким полотнищем холста. Единственная беда заключалась в том, что Аларик, ухватившись за мысль, держался за неё, как пёс за кость, и Халед до сих пор так и не научился заставлять его её бросить.
— Хватит, Аларик. Это измена.
— Это измена только в том случае, если мы проиграем. Кого бы мы ни поддержали, у него был бы настоящий шанс победить.
Палатка потемнела, когда свечи пригасли, наполняя пространство вокруг Халеда тенями, и воздух внезапно стал тяжёлым от силы.
— Ты высказал свою точку зрения. И не один раз. Но это не тот путь. Я стал мастером пирокинетики не потому, что хотел власти. Всё, чего я хочу, — это помочь другим обрести контроль.
Аларик поморщился, словно слова вырвались из него против его собственной воли.
— Но в этом и суть. Слишком мало драконов всё ещё следуют старым путям. Их решимость рассыпалась за столетия, и если ничего не изменится, мы будем всё глубже и глубже погружаться в зло, которым когда-то гордились за то, что умеем его сдерживать. Нам нужен кто-то на троне, кто всё ещё придерживается этих принципов, кто сможет вернуть нас обратно — от того, чем мы стали.
— Мы поможем Эвандеру. Со временем он может стать тем королём, который нам нужен. Война для нас — как наркотик, она питает самые голодные стороны нашей природы. Когда всё закончится, его вполне можно будет убедить измениться. Вот так мы и сможем что-то изменить, Аларик, — не создавая ещё большего раскола.
Аларик промолчал, но Халед почти видел, как тот прикусывает язык. Он подавил улыбку и хлопнул старого друга по руке, позволяя свету вернуться в комнату.
— Иди. Умойся и поешь что-нибудь. Всё всегда кажется хуже, когда ты голоден.
— Ты, наверное, прав, — сказал Аларик тоном, который говорил скорее об обратном, и потянулся за своим мечом. — Сам тоже не тяни слишком долго, иначе всё хорошее разберут. Младшие едят больше, чем половина армии вместе взятая.
Халед позволил себе лёгкую улыбку, когда полог палатки захлопнулся, занеся внутрь запах дыма, пота и ужасной еды. Жизнь в последнее время принимала довольно мрачные и жестокие повороты, но он был благодарен хотя бы за то, что переживает их не в одиночку.
Он повернулся обратно к столу и попытался спасти хотя бы часть бумаг, заляпанных кровью, подняв особенно важный лист между большим и указательным пальцами и пытаясь прочитать его сквозь красные разводы. Наконец сдавшись, он уронил его с тяжёлым вздохом и вытер пальцы о свой мундир. Он поймал себя на том, что смотрит в одно из мерцающих пламень, освещающих скудно обставленное пространство, слишком уставший, чтобы сосредоточиться на бесконечных донесениях, которые каждое утро ложились на его стол.
Аларик был прав; Халед почти больше не узнавал свой народ. Драконы правили Демуто столько, сколько существовала записанная история, благодаря своей неоспоримой мощи, но, возможно, пришло время, чтобы эту власть начали оспаривать. Прошли те дни, когда драконы правили с честью, хотя, если быть честным, Халед даже удивлялся, что им удавалось делать это так долго. Все они вели одну и ту же битву — сражались со зверем внутри себя. Даже обычные артемиане сталкивались с врождённой природой существа, в которое они совершали превращение, но жить с инстинктами дракона, бушующими внутри тебя каждое мгновение бодрствования, оставляло даже Халеда с усталостью, пропитывающей самые его кости. В этом смысле он завидовал людям. Он не мог даже представить, что его эмоции могли бы быть исключительно его собственными — что не пришлось бы сдерживать гнев, ревность, жестокость, живущие внутри него. Слишком легко было бы поддаться им, как это сделали многие. По правде говоря, вовсе не удивительно, что время измотало его товарищей; они и так продержались удивительно долго.
Халед откинулся в кресле и прислонил голову к его жёсткой деревянной спинке. Да, пришло время перемен, но Халед не имел ни малейшего представления, как именно их следует осуществить. Он закрыл глаза, не в силах выносить печаль, грозившую захлестнуть его, и мысленно вернулся на поле битвы — к тем страданиям, которые его народ обрушил на землю, которую им было поручено защищать. Он хотел, чтобы правильный путь был ясен. И он хотел, чтобы идти по нему пришлось не ему.
Его мысли прервал звук шагов в сапогах, приближающихся к палатке, и его глаза распахнулись с немалой долей раздражения. Он прислушался внимательнее, интуитивно узнавая лёгкие, нерешительные шаги того, кого он предположил посланником; его краткий миг покоя был нарушен слишком рано.
Как он и ожидал, в палатку вошёл настороженно выглядящий артемиан с королевским гербом Эвандера, вышитым на его тунике. Каждый из принцев-близнецов счёл нужным создать собственный герб, когда между ними вспыхнула война после смерти их отца.
— Сэр, прошу простить вторжение.
Посланник поклонился у входа в палатку; его худощавое телосложение и крючковатый нос выдавали его другую форму — если бы Халеду пришлось гадать, он поставил бы на какую-нибудь хищную птицу. Посланники обычно такими и были.
  
— Входи, входи.
Халед жестом подозвал его ближе, не обращая внимания на лёгкую дрожь в пальцах мужчины, когда тот передавал запечатанный свиток; он давно привык к покорности артемиан, которые его не знали. Как бы он ни хотел, чтобы было иначе, ожидать от них чего-то другого было бы несправедливо. Как мастер пирокинетики, благодаря своей редкой способности владеть огненной магией, он приобрёл репутацию разрушителя, превосходящую репутацию любого из ныне живущих. Разумеется, они его боялись.