Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме
Взгляды на расовый вопрос, даже бытующие среди тех, кого на островах считают либералами, покажутся любопытными и удивительно наивными любому, кто провел последние турбулентные годы на материке. «Здесь определенно есть те, кто общается с китайцами, – сказала мне одна женщина. – Их и в гости приглашают. Например, к дяде моего друга постоянно заглядывает Чинн Хо». Звучит как «у меня есть друзья евреи», но я восприняла эту фразу так, как мне ее преподнесли, – так же, как примитивный прогрессивизм одной учительницы местной школы: мы шли по коридору, и она рассказывала мне о чудесах школьной интеграции, которые принесла война. «Смотрите, – сказала она, внезапно схватив за руку милую китайскую девочку и развернув ее ко мне лицом. – Такого вы бы до войны тут не увидели. Только посмотрите на эти глаза».
Таким образом в особенной и по-прежнему островной мифологии Гавайев тяготы войны обернулись предвестниками прогресса. Ответ на вопрос о том, воплотились ли они в жизнь, равно как и о том, является ли прогресс благом или злом, зависит от того, кого спрашивать. В любом случае, война определяет сознание жителей этих мест, она заполняет разум, нависает над Гонолулу подобно тучам над Танталом. Немногие говорят об этом. Чаще говорят о шоссе на острове Оаху, о кондоминиумах на Мауи, о пивных банках, брошенных у Священного водопада, и о том, что гораздо разумнее ехать не в Гонолулу, а сразу на курорт Мауна-Кеа, который открыл Лоренс Рокфеллер. (Вообще мнение о том, что из Гавайских островов побывать стоит исключительно на Мауи или Кауаи, настолько распространено, что в ожидаемое всеми возрождение Гонолулу верится с трудом.) Или, если ваш собеседник склонен мыслить широко, вы услышите что-нибудь в духе Джеймса Миченера, мол, Гавайи – это мультикультурный, прогрессивный рай с идеальными условиями труда, где прошлое примирилось с будущим, где глава профсоюза рабочих Джек Холл завтракает в Тихоокеанском клубе, где блюститель старых порядков на Островах, компания «Бишоп эстейт», объединилась с Генри Кайзером, чтобы превратить мыс Коко-Хед в 350-миллионное предприятие под названием «Гавайи-Кай». Если же ваш собеседник из туристического бизнеса, вы услышите о Годе миллионного посетителя (1970), о Годе двухмиллионного посетителя (1980), о том, как в 1969-м здесь побывали двадцать тысяч членов Ротари-клуба, и о Продукте. «По отчетам можно судить о том, что именно нам нужно, – говорит мне один делец от туризма. – Нам нужно уделять больше внимания формированию и адаптации продукта». Продукт – это место, где они живут.
Те, кто живет в Гонолулу уже какое-то время, – скажем, хотя бы лет тридцать – и уже в чем-то преуспел, козыряют именем Лоуэлл и рассказывают о своей благотворительной деятельности. Те, кто живет в Гонолулу совсем недавно и еще ни в чем не преуспел, мечтают открыть свою лавочку или заниматься недвижимостью и рассуждают о том, уместно ли повела себя Жаклин Кеннеди, появившись на ужине у Генри Кайзера в цветном платье муу-муу и босиком. («Ясное дело, сюда приезжают отдыхать, а не наряжаться по всем правилам, но всё-таки…») Они часто бывают на материке, но не успевают толком разобраться, что же там происходит. Им нравится развлекать и развлекаться, встречать и провожать гостей. «Что тут без них станет? – риторически вопрошала одна женщина. – То же, что субботним вечером в клубе в Расине, на висконсинском берегу». Они добры и полны энтузиазма, пышут здоровьем и светятся таким счастьем и такой надеждой, что иногда мне сложно с ними разговаривать. Думаю, они бы не поняли, зачем я приехала на Гавайи. И думаю, едва ли они поймут, какие воспоминания я увезу с собой.
Твердыня вечная
Остров Алькатрас сейчас усеян цветами: оранжевые и желтые настурции, герани, зубровка, голубые ирисы, рудбекии с темной сердцевинкой. Сквозь трещины в бетоне прогулочного плаца пробиваются ростки ибериса. Ржавый мостик, словно ковром, покрыт ледяником. «Внимание! Не входить! Собственность США», – гласит большая, желтая и заметная издалека табличка. С 21 марта 1963 года, когда последние тридцать заключенных отправились в тюрьмы, содержание которых обходится подешевле, этот знак стоит здесь лишь для проформы: охранные башни пустуют, камеры заброшены. В Алькатрасе не так уж и неприятно находиться, когда здесь только цветы, ветер, стонет буй с колоколом, а со стороны Золотых Ворот движется приливная волна, но чтобы полюбить подобное место, нужно питать слабость к катакомбам.
Иногда такая слабость мне свойственна, и об этом будет мой рассказ. Сейчас на острове Алькатрас живут всего три человека. Джон и Мари Харт до сих пор занимают квартиру, в которой провели те шестнадцать лет, что Джон работал охранником; на этом острове они вырастили пятерых детей во времена, когда их соседями были Роберт Страуд по прозвищу Птицелов и Микки Коэн; ни Птицелова, ни Коэна здесь больше нет, как и детей Хартов – они уехали, свадьбу последнего отпраздновали на острове в июне 1966 года. Есть на Алькатрасе еще один житель – бывший моряк торгового судна Билл Доэрти. Джон и Билл на пару круглосуточно присматривают за двадцатидвухакровым островом и отчитываются перед Управлением служб общего назначения. У Джона Харта есть собака по кличке Даффи. У Билла Доэрти – пес по имени Герцог. Собаки не только составляют компанию своим владельцам, но и служат первой линией обороны острова. У Мари Харт из развлечений – угловое окно, откуда открывается панорамный вид на Сан-Франциско, что лежит на берегу залива в полутора милях от острова. У окна Мари пишет «виды» или играет на органе песни вроде «Старый черный Джо» и «Пойди прочь, дай мне уснуть». Раз в неделю Харты отправляются на лодке в Сан-Франциско, чтобы зайти на почту и в магазин «Сейфуэй» в районе Марина. Время от времени Мари Харт выезжает с острова, чтобы повидаться с детьми. Ей нравится говорить с ними по телефону, но с тех пор, как японское грузовое судно повредило кабель, на Алькатрасе уже десять месяцев нет телефонной связи. Каждое утро репортер Кей-джи-о, который сообщает о пробках на дорогах, сбрасывает с вертолета «Сан-Франциско кроникл», а когда есть время, заглядывает на чашечку кофе. Больше здесь никто не бывает, кроме сотрудника Управления служб общего назначения по имени Томас Скотт, который иногда приводит с собой очередного конгрессмена, потенциального покупателя острова, или, изредка, жену с маленьким сыном – на пикник. Желающих купить остров немало, мистер Скотт говорит, что на закрытых торгах за него можно выручить около пяти миллионов долларов, но Управление не может его продать, пока Конгресс не закончит рассматривать вопрос о создании на острове «парка мира». Мистер Скотт говорит, что рад бы уже избавиться от Алькатраса, но не моргнув глазом отказаться от управления целым островом с крепостью не так-то просто.
Какое-то время назад я побывала в этой крепости вместе с ним. Даже тюрьма из детских фантазий больше похожа на тюрьму, чем Алькатрас. Решетки и провода кажутся здесь неуместной формальностью; тюрьма – это сам остров, а холодные волны прилива – ее стены. Потому ее и называют Скалой, Твердыней. Билл Доэрти с Герцогом опустили для нас причал, и пока мы взбирались в гору на его «универсале», Билл рассказывал мистеру Скотту о мелком ремонте, который он то ли сделал, то ли еще только запланировал. Ремонт смотрители острова делают единственно для того, чтобы скоротать время, ведь правительство за содержание бывшей тюрьмы не платит. В 1963 году на полноценный ремонт потребовалось бы пять миллионов долларов, именно поэтому тюрьму и забросили. Те двадцать четыре тысячи долларов в год, которые тратятся на Алькатрас, идут в основном на оплату охраны и частично на 400 тысяч галлонов воды, которые ежегодно расходуют Билл Доэрти и Харты (на самом острове пресной воды нет, что усложняет поиски застройщика), на отопление двух квартир и на кое-какое освещение. Постройки буквально заброшены. Из дверей камер вырваны замки, электронные запирающие механизмы отсоединены. Отверстия для подачи слезоточивого газа в стенах столовой пусты, от морского воздуха краска пузырится и отслаивается гигантскими бледно-зелеными и охристыми пластами. Я недолго постояла в камере Аль Капоне, – блок «Б», второй ярус, номер 200, пять футов в ширину, девять в длину, без вида, который полагался заключенным со стажем, – и прошлась по одиночному блоку, куда при закрытых дверях не проникает ни единый луч света. «Улитка Митчел, – нацарапано карандашом на стене одиночной камеры номер 14. – Единственный человек, которого застрелили за то, что он слишком медленно шел». Рядом на стене календарь, месяцы размечены карандашом, дни зачеркнуты чем-то острым – май, июнь, июль, август какого-то неизвестного года.