Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

А потом, если им причитается доля от продажи Гавайев – а на Островах осталось мало людей, которые отказываются считать, что эта доля им причитается, – они уверяют, что Гавайи ждет блистательное будущее. И хотя экономика Гавайев завязана в первую очередь на военной отрасли, во вторую – на туристической, а в третью – на субсидиях на выращивание сахарного тростника (классический пример ложной экономии), будущее Гавайев полно радужных перспектив, потому что Острова – это транспортный узел Тихого океана, и чаще этой фразы в Гонолулу можно услышать только словосочетание «наш чудесный дух алоха». Местные жители подчеркивают, что Гавайи – транспортный узел Тихого океана не только для туристов, но и для – тут они замолкают, поднимают бокал, внимательно его изучают и говорят: «Ну а если вдруг ситуация повернется в другую сторону, для этого здесь место тоже отличное». Наверное, нигде в США о возможной войне не говорят с такой невозмутимостью.
  
Конечно, легко предположить, почему это так: одну войну Гавайи уже пережили, а Гонолулу даже сейчас находится в военной зоне, насыщен военной лексикой и горячо предан военному делу. Но на самом деле причина кроется глубже. К войне здесь относятся на редкость двусмысленно: большинство жителей островов, пусть неосознанно, полагают, что война – это насилие во благо, орудие социального прогресса. И, конечно, именно Вторая мировая, переломившая хребет сахарному феодализму, открыла двери для обновления экономики и расшевелила застоявшийся социальный порядок, навсегда разрушила славный, но суровый колониальный мирок, в котором кучка семей заправляла всеми делами штата и решала, где закупать, как экспортировать, кого допускать на рынок, как далеко им можно зайти и когда пора их выдворить.
У большинства из нас есть какой-то образ предвоенных Гавайев. Мы слышали о Большой пятерке, имеем общее представление о том, что несколько семей заполучили значительную часть средств и власти на Гавайях и долгое время держали всё в своих руках. Реальность гавайской власти была одновременно и менее, и более очевидна, чем мы можем себе представить. Акулы Большой пятерки – Си Брюэр, Тео Дэвис, «Американ фэкторс», «Касл Кук» и Александр Болдуин – начинали как посредники между плантаторами и клиентами; по существу же именно они и управляли плантациями. За годы семьи Большой пятерки и несколько других – таких, как Диллингемы, которые вели свой род от выброшенного на берег моряка, построившего первую на Гавайях железную дорогу, – заключали между собой браки, сидели друг у друга в правлении, захватывали перевозки, страховое дело и финансы и, наконец, составили благодушную олигархию, столь отличную от материковой.
Почти полвека этот замкнутый директорат распространял свое влияние на все сферы гавайской жизни, и власть его проявлялась незамедлительно и лично. «Американ фэкторс», например, до сих пор владеет крупнейшим на Гавайях универмагом «Либерти хаус». В 1941 году «Сирс, Робак и K°» тайно, через посредников выкупила землю под магазин на окраине Гонолулу. Открыть его получилось лишь тогда, когда глава компании, Роберт Вуд, заявил, что готов купить собственное судно для транспортировки товара. До того оставался открытым вопрос, согласится ли транспортная компания «Мэтсон навигейшн» под управлением «Касл Кук» и Александра Болдуина перевозить товары для тех, кто так дерзко пытался соперничать с предприятиями Большой пятерки.
Такими были Гавайи тогда. А затем началась Вторая мировая война. Молодые островитяне ушли на фронт и вернулись оттуда с новыми идеями. Несмотря на сопротивление, на Гавайи хлынули денежные потоки с материка. После Второй мировой покойный Уолтер Диллингем мог бы спуститься из своей виллы на склоне Даймонд-Хед на публичное слушание и бросить Генри Кайзеру самый мощный упрек, какой был в ходу до войны, – визитер, – но сила его осталась бы непонятной половине аудитории. Если не по существу, то по духу Вторая мировая превратила каждого в Диллингема, а тем, кто слишком медленно это осознавал, постоянно напоминали об этом политики, лидеры профсоюзов и наблюдатели с материка.
Безусловно, масштабы изменений зачастую переоцениваются, иногда в порыве чувств, иногда в стратегических целях, однако Гавайи уже действительно не те, что прежде. В Гонолулу до сих пор лишь один «Лоуэлл», и это Лоуэлл Диллингем, лишь один «Бен», брат Лоуэлла Диллингема – однако Бена Диллингема раскатал на выборах в Сенат 1962 года Дэниел Иноуэ, американец японского происхождения (в 1920-х, когда комитет конгресса обратился к отцу Бена Диллингема и Генри Болдуину с вопросом, почему на Гавайях почти не голосует японское население, те двое только и смогли предположить, что из Токио поступила команда не участвовать в выборах). Среди сторонников старой власти в Гонолулу до сих пор бытует мнение, что Большая пятерка «прогнулась» под профсоюзы – однако Джек Холл, волевой глава местного отделения Международного союза портовых и складских рабочих, которого когда-то осудили в соответствии с Актом Смита за попытку насильственного свержения правительства США, теперь занимает место в правлении Бюро помощи туристам и благодарит леди из «Внешнего круга» за старания ради «сохранения чистоты и прелести Гавайских островов». А Чинн Хо, который в школьные годы мелом записывал котировки для какого-то брокера, теперь не только владеет недвижимостью на несколько миллионов, но и домом того самого брокера на Даймонд-Хед, совсем рядом с владениями Бена Диллингема. «Просто он об этом мечтал, – объясняла мне племянница брокера, – когда ему было четырнадцать».
Но, возможно, лучший способ понять, что изменилось, – это зайти в школу Пунахо, которую когда-то основали миссионеры «для своих детей и детей своих детей», что до недавних пор толковалось весьма буквально. Старые классные журналы – каталог гавайской олигархии: год за годом на их страницах встречаются одни и те же имена, они же выбиты в камне или тонко вырезаны на латунных табличках на улице, что в Гонолулу зовется просто Стрит, она же Мерчант-стрит, где в угловых зданиях расположены офисы Большой пятерки и кипит большая часть деловой жизни Островов. На выпускном в 1881 году один из Александров произнес напутственную речь, а один из Диллингемов прочел напутственное стихотворение; в 1882 году кто-то из Болдуинов говорил об «иммиграции из Китая», очередной Александр – о том, что труд сам по себе есть наслаждение, а Бишоп – о солнечном свете. И хотя высшая каста гавайцев и белая олигархия всегда существовали бок о бок и, более того, смешивались путем брака, белые ученики Пунахо, когда дело доходило до школьных пророчеств о будущем, предполагали, что их гавайские одноклассники будут «играть в музыкальном коллективе».
Не то чтобы Пунахо перестала быть учебным заведением для детей власть предержащих; это по-прежнему так. «Пунахо всегда открыта для тех, кому суждено сюда попасть», – убеждал выпускников в недавнем школьном вестнике Джон Фокс, директор Пунахо с 1944 года. Но там, где в 1944 году было 1 100 учеников с медианным коэффициентом интеллекта 108, теперь уже 3 400 с медианой 125. Там, где раньше учащихся азиатского происхождения было десять процентов, теперь тридцать.
Так и выходит, что перед новой библиотекой Кука, где за архивами присматривает праправнучка миссионера Хайрама Бингема, среди цветущих плюмерий на крылечке сидят китайские мальчики с летными сумками «Пан-Американ», в которых лежат книги.
«Джон Фокс – личность спорная, как вы, наверное, знаете», – говорят иногда выпускники, но никогда не поясняют, о чем спор. Возможно, из-за того, что Гавайи преподносят себя в качестве образца современного плавильного котла, межрасовых отношений здесь в беседах касаются особенно деликатно. «Я бы не сказала, что у нас цветет дискриминация, – осторожно говорила мне одна женщина в Гонолулу. – Скорее здесь силен чудесный, чудесный дух соревновательности». Другие просто пожимают плечами. «Никто особо не настаивает. Азиаты – ну, скрытные, наверное, не совсем подходящее слово, но они не такие, как негры или евреи, они не лезут туда, где им не рады».