Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме
С тех пор как Управление приобрело Алькатрас с целью застройки, Мистер Скотт обнаружил интерес к пенологии; он рассказывал нам о побегах и мерах безопасности, показывал берег, где при попытке бегства был убит Док, сын Мамаши Баркер. (Ему приказали вернуться в тюрьму, а он ответил, что предпочтет пулю, которую и получил.) Я заглянула в душевую, где в мыльницах до сих пор лежит мыло. Повертела в руках пожелтевшую брошюру, оставшуюся с пасхальной службы (Что вы ищете живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес), постучала по клавишам прогнившего пианино и попыталась представить себе, какой была эта тюрьма когда-то: фонари всю ночь пляшут по окнам, охранники патрулируют коридоры, столовые приборы гремят, когда их пересчитывают и складывают в мешки, – прилежно попыталась вызвать в себе отвращение и ужас при звуке защелкивающихся дверей и отчаливающей лодки. И всё же мне было хорошо там, в развалинах, где нет ни мирской суеты, ни человеческих иллюзий; в пустоте, которую отвоевала себе природа там, где женщина играет на органе, чтобы заглушить вой ветра, а старичок играет в мяч с собакой по кличке Герцог. Я могла бы сказать, что вернулась, потому что долг есть долг, но, возможно, дело в том, что никто не просил меня остаться.
Берег отчаяния
Недавно я отправилась в Ньюпорт посмотреть на знаменитые каменные «коттеджи» конца прошлого века, в которых некогда проводили лето богатые американцы. Они до сих пор стоят вдоль Бельвью-авеню и Клифф-Уолл: шелковые занавески поистерлись, но горгульи, памятники чему-то большему, чем они сами, нетронуты. Дома эти, очевидно, построены во имя некой высокой цели, но никто так и не смог объяснить мне, какой именно. Мне говорили, что великие летние особняки имеют музейную ценность, и предупреждали, что они чудовищны; уверяли, что образ жизни, который подразумевают эти дома, умопомрачительно элегантен или неописуемо отвратителен, что очень богатые люди отличаются от нас с вами, и конечно, налоги для них ниже, и пускай особняк «Брейкерс» – не эталон хорошего вкуса, но всё же, где крокетные воротца былых времен? Я читала Эдит Уортон, читала я и Генри Джеймса, который полагал, что эти дома должны стоять вечно в напоминание «о нелепой мести поруганных пропорций и здравого смысла».
Но дело совсем не в налогах, вкусе и поруганных пропорциях. Если кто-нибудь, по примеру миссис Ричард Гэмбрилл в 1900 году, нанимает архитектора Нью-Йоркской публичной библиотеки и одобряет проект дома в духе французского замка XVIII века на Род-Айленде, разбивает сад наподобие того, какой Генрих VIII устроил для Анны Болейн, и называет получившееся «Вернон-корт», такого человека уже не обвинишь в надругательстве над «здравым смыслом». Здесь что-то другое. Оценивать Бельвью-авеню с ее гигантскими несуразицами за коваными воротами с точки зрения эстетики нельзя; это последствия метастазирования капитала, доведенной до логического предела Промышленной революции, наводящие на мысль, что представления о том, что жить нужно «с комфортом» и «счастливо», возникли совсем недавно.
«Счастье» – это, в конце концов, этика потребления, а Ньюпорт – памятник обществу, в котором производство считалось нравственным ориентиром; если не конечной целью экономического процесса, то по меньшей мере поощрением. Принципу удовольствия здесь места нет. Иметь деньги на строительство усадьбы вроде «Брейкерс», «Марбл-хаус» или «Окер-корт» и выбрать для этого Ньюпорт – значит отрицать наличие возможностей; этот остров уродлив, скуден и лишен сурового благородства, ландшафт здесь такой, что насладиться им не получится, его можно только укрощать. О духе Ньюпорта красноречиво говорит популярность в этих местах топиарного искусства. Не то чтобы у владельцев дорогих поместий не было вариантов: Уильям Рэндольф Херст, например, предпочел построить себе замок не в Ньюпорте, а на берегу Тихого океана. Его можно понять: Сан-Симеон со всеми его особенностями – это и в самом деле la cuesta encantada, зачарованный склон, залитый золотистым солнцем, овеваемый ленивыми ветрами, нежное, романтичное место. Ньюпорт же дышит исключительно деньгами. Даже когда солнце пляшет пятнами на просторных лужайках и повсюду плещутся фонтаны, в воздухе нет ни нотки удовольствия, ни аромата славных традиций, а вместо ощущения, как приятно деньги можно потратить, лишь грузное бремя того, как тяжело они достаются: шахты, рельсы, литейные цеха, турбины, фьючерсы на бекон. Деньги в Ньюпорте столь осязаемы, что невольно возвращаешься мыслями к их сырьевым источникам. Вид на особняк «Розклифф» меркнет на фоне образа Большого Джима Фэйра, добывающего серебро в горах Невады, чтобы его дочь могла поселиться в Ньюпорте. «Старик Бёрвинд в гробу бы перевернулся, если б увидел у дома нефтевоз, – сказал мне охранник „Вязов“, когда мы осматривали утопленный сад. – Он-то всё углем промышлял, каменным углем». Мы стояли в лучах солнца перед мраморным летним особняком, но в голове у нас крутились одни и те же слова: уголь, каменный уголь, битум и антрацит, – мало общего с летними грезами.
Любопытно, что в этом смысле Ньюпорт – типично западный город, скорее похожий на Вирджинию-Сити, чем на Нью-Йорк, на Денвер, чем на Бостон. В нем есть грубость, свойственная фронтирным территориям. И, как и на фронтире, женщинам здесь делать нечего. Мужчины выкупили Ньюпорт и даровали женщинам право здесь поселиться. Подобно тому, как для севрского фарфора можно приобрести золоченую витрину, можно купить и мраморную лестницу, чтобы продемонстрировать свою женщину в выгодном свете. А еще женщин можно было выставлять напоказ в ажурных беседках, во французских салонах, да и в ином обрамлении тоже. Их обхаживали, им льстили, их желаниям потакали, для них красиво обставляли комнаты и покупали дорогие платья, им позволяли воображать, что они хозяйки дома и собственной жизни, но когда приходило время переговоров, их свобода оказывалась обманкой, trompe l’oeil. Мир частного владения Бейли-Бич превратил Эдит Уортон в неврастеничку, а Консуэло Вандербильт, против ее воли, в герцогиню Мальборо. Эти дома принадлежат мужчинам, это фабрики, под которыми простираются сети тоннелей и служебных железных дорог, их пронизывают водопроводы и резервуары для сбора соленой и дождевой воды, сводчатые хранилища столового серебра, запасники для фарфора и хрусталя, склады для скатертей, «обычных» и «для особого случая». Где-то во чреве поместья «Вязы» есть угольный бункер в два раза больше спальни Джулии Бёрвинд. Работа шестеренок в таких домах важнее желаний и предпочтений; ни великие страсти, ни утренние капризы не могут нарушить производственный цикл, остановить конвейер обедов, балов-маскарадов, marrons glacés. В столовой имения «Брейкерс» невозможно не мечтать о побеге под предлогом мигрени.
В таком случае оказывается, что Ньюпорт – это назидательная, фантастически сложная декорация к американской моралите, в которой деньги и счастье несовместимы. Странно подумать, что эта изощренная драма родилась в воображении людей именно такого сорта, однако рано или поздно все мы судим себя; трудно поверить, что Корнелиус Вандербильт ни разу не почуял в какой-нибудь мрачной бильярдной своего бессознательного, что, построив «Брейкерс», он проклял себя. Наверное, всем им мир казался чудеснее в молодые годы, когда они только начинали прокладывать рельсы, искать драгоценную руду в Комстоке и смели думать, что заполучат всю медь на континенте. У этих мужчин была мечта, и, возможно, они больше других сделали для того, чтобы она воплотилась в реальность. А в итоге они построили место, где наглядно, как в детской книжке, разворачивается притча о том, как производственная этика шаг за шагом ведет к несчастью, к ограничениям, к поломке в отлаженном механизме жизни. Бельвью-авеню преподает урок более жестокий, чем крах коммуны Брукфарм. Разве можно понять превратно предостережение, выбитое в камнях Ньюпорта? Разве можно подумать, что строительство железной дороги гарантирует спасение, когда на лужайках тех, кто строил ее, остались лишь тени измученных мигренями женщин и повозки для пони, бессрочно ожидающие давно умерших детей?