В памят(и/ь) фидейи. Книга первая

Я нашла ее в уборной второго этажа. Вода из крана лилась настоящим кипятком, была настолько горячей, что от нее шел пар, а кисти Асли приобрели болезненно алый оттенок. Дрожа, Асли остервенело терла лицо, с особым рвением проходилась по глазам.
– Асли? – позвала я, осторожно приближаясь, чтобы дать ей время и возможность остановить меня, велеть выйти вон. Но она молчала. Всхлипы заменили слова, мыча и клацая зубами, она все пыталась отмыться. – Асли, что с тобой?
  
– Элисон? – голос ее изменился. Звучал певуче, походя на соловьиную трель.
Асли обернулась ко мне, тогда я и увидела то, что она пыталась стереть – вязкие золотые слезы лились из ее белых глаз, лишенных зрачков, а на прекрасных бледных щеках проступили маленькие золотистые перышки.
Голову вновь стал разрывать хор голосов: низких и высоких, молодых и старых, добрых и злых. Они твердили каждый свое, но в общей массе отчетливо слышалось одно слово. Помнится, я закричала либо же кричала внутри, отчаянно, до боли зажимая собственный рот. Я пыталась подойти к Асли. Утешить ее, но из-за звенящей головной боли едва видела. Кажется, она упала на колени и теребила руки. Отчетливый образ преследует меня постоянно: золотые перья тошнотворно медленно летят вниз, заигрывая с лучами утреннего солнца.
  
Глава четвертая. Где мой разум?
   
XXII
 
Паря в невесомости, отчетливо видела, как вся моя жизнь разлетелась осколками разбитого витража. Через боль и звон в ушах я неслась в пропасть, пустота поглощала, пока не выплюнула на сырой холодный пол. В носу встала либо гарь, либо вода, что-то разъедало череп между переносицей и глазами, провоцируя слезы, вынуждая кашлять. Мышцы ныли, как после изнурительной тренировки. Из приятного: голова вновь опустела, разноголосица покинула меня, оставив за собой осязаемую тишину. Я сдавленно выдохнула, хотя, вернее сказать – крякнула, оперлась о ближайший предмет, который находился рядом (кажется, то была колонна) и огляделась по сторонам: помещение с черными стенами и колоннадами, освещаемое сотней перевернутых свечей в изящных золотых канделябрах. Воск капал в обратную сторону, он возвращался из воздуха на свечи, и даже огонь горел вниз. Асли сидела поодаль и терла глаза, сдавливала виски.
– Асли, – подползла к ней, протянула к ней руку, но так и не рискнула коснуться. В ее глазах по-прежнему отсутствовали зрачки – сплошные бельма. – Ты как? Что с тобой?
– Странно. Будто в сердце кто-то влез и заставил его биться в новом ритме, – призналась Асли.
– В каком смысле? – я села рядом.
– Будто кто-то квинтэссенцию потрогал.
– Что ж… – Не знаю, что, по мнению Асли, произошло и почему она вдруг заговорила со мной так, будто мы уже тысячи раз обсуждали нечто подобное, но я не понимала совсем ничего. – Это Фидэ-холл, – запоздало сообразила я, вновь окинув взглядом гостиную. – Как мы тут оказались?
– Не знаю. Просто я захотела… Подумала, нам обеим нужно.
– Обеим?
Я встала, отряхнула руки, хотя пыли в Фидэ-холле не существовало как явления, и поплелась к парчовым диванам, расставленным полукругом напротив камина. Увидев его, я замерла. Огонь всегда выглядел невероятно притягательно, но тот был совершенно иной, ворожащий своей дикостью. Он лип к верхней части камина, а пламя горело вниз. Бревна лежали там, где им и полагалось, но каким-то образом подпитывали огонь, опалялись, даже треск был самым настоящим. Но примечательнее всего в нем – искры летели из язычков пламени и возвращались в обугленные трещины в дровах.
– Ну да, разве ты еще не была тут?
– А должна была?
– Почти все фидейи побывали здесь, – Асли пожала плечами и протянула мне руку, я ответила тем же и помогла ей встать на ноги. – Прости, не пойму, почему полезли перья.
– Так, давай проясним, – оперлась я о спинку кресла, нервно жестикулируя руками и выписывая пальцами в воздухе замысловатые фигуры. – Ты фидея. – Она кивнула. – И я фидейя.
– Получается так.
– Ты поняла, что ты фидейя и что я фидейя, а я не поняла. Как так вышло?
– Не знаю… Просто поняла.
– Ясно, – я почесала лоб у самой линии роста волос, сжала переносицу и тихо захныкала: – Как все усложнилось.
– Да, но ты же знаешь все ответы, нужно только вспомнить.
– Возможно, беда лишь в том, что я не знаю, что нужно вспоминать. Извини, я что-то совсем…
Меня напугало путешествие в Фидэ-холл, но помню, что сдерживала улыбку (не исключено, что истеричную), все напоминало сладкий сон, такое головокружительное чувство наступает, когда не можешь осознать в полной мере происходящее: и радостно, и горестно одновременно. Наверное, именно это я испытала тогда. Я всегда любила истории про ведьм, фей и прочих волшебных созданий. Никогда не углублялась в мифологию, не искала тайные смыслы, но книги и фильмы, наполненные волшебством, обожала всей душой. В детстве часто воображала себя магическим созданием, колдуньей, которой подвластно то, что неподвластно другим, что управляю ветром, в иной раз приписывала себе дар ясновидения, эмпатию. Возможно, именно это и помогло мне не сойти с ума – моя вечная тяга к колдовству, к мистике.
– Асли?
На ее щеках и плечах продолжали проступать золотые перья, они переливались в свете свечей, мерцали роскошью, настоящим искусством – порождением чего-то омерзительно притягательного. Асли была бесподобна, на нее хотелось смотреть, не отрывая взгляда, а вместе с тем что-то в переменах ее облике кричало об угрозе, но я точно знала, Асли не причинит мне вреда.
– Что это такое? – спросила я.
– Моя квинтэссенция. Я пою, обрастаю перьями, точно сирена какая-то, – грустно улыбнулась она.
– Разве сирены не русалки? – нервно усмехнулась я.
Асли покачала головой:
– Смотря в какой мифологии.
– Стой, хочешь сказать, ты и впрямь сирена?
– Нет, конечно. Это мифы, а тут реальный мир… – запнулась она. – Почти.
Почти.
Только сейчас я понимаю, что вынуждала себя чувствовать то, что не чувствовала и не должна была. Только сейчас происходившее в голове приобретает стройный порядок, будто в мозаике нашлась недостающая деталь. Лишь сейчас мне ясно, что уже тогда мои чувства казались странными, какими-то ненастоящими. Подобное пластиковое ощущение возникало всякий раз, когда я пыталась сопереживать людям, хотя понятия не умела, что с ними происходит. Когда старалась выражать сочувствие и было в том что-то противоестественное. Ведь должна была я чувствовать?
Должна?
Как и тогда должна была удивляться, пребывать в отчаянии, биться из угла в угол, пытаясь выбраться из Фидэ-холла, кричать Клеменс, требовать, чтобы она вызволила меня оттуда. Но правда заключалась в том, что правильнее было ощущать комфорт и уют, которые я упорно отталкивала, заставляя бояться и тревожиться.
Ведь так себя чувствуют люди, столкнувшиеся с чем-то необъяснимым, неизведанным?
Но для меня это было так же понятно, как всякому ребенку известно дыхание, как взрослому известно о родном, покинутом доме, об ожидающих впереди свершениях. Фидэ-холл был обителью каждой предшествующей фидейи, убежищем. Тогда я еще не знала, что он станет моей гробницей, но, быть может, ощущала? Предвидела? Потому и обязывала себя оставаться настороже, вместо того чтобы поддаться такому мягкому, влекущему уюту, умиротворению.
На меня накатило ощущение, будто я стою горизонтально, но, естественно, то было совсем не так. Голова шла кругом, и я присела, ощущая, как земля уходит из-под ног. Под этим парящим чувством даже не заметила, как к стопе приблизилась ползучая тварь. Ее прохладная чешуя оставила влажную дорожку, пока та поднималась по щиколотке, к икре, минуя колено, опасно приблизилась к внутренней стороне бедра. Только тогда я подпрыгнула и завопила. Настоящий страх – лишь тогда он настиг меня в полной мере волной леденящего заряженного ужаса.
  
– Тише! – послышалось со стороны лестницы и разнеслось по всей гостиной. – Не надо так паниковать. Не провоцируй их.