В памят(и/ь) фидейи. Книга первая

– Что вы натворили? – пытаясь отдышаться, спросила я.
– Привнес немного хаоса в идеальный порядок сущего бардака. Эти приемы совсем невыносимо скучны.
– Вас изгонят со двора, – я скрестила руки на груди.
– А вас нет?
– А я и ничего не сделала.
– Ну как же? Сбежали с человеком, испортившим ужин Его Величества, а теперь и пребываете с ним наедине.
  
Он ехидно улыбнулся и сделал шаг навстречу, но я не чувствовала от него угрозы. Мишель научил меня некоторым фокусам, а потому Итэ рисковал лишиться достоинства раньше, чем снял бы шоссы.
– Я ухожу, – заявила я и развернулась.
Итэ перехватил мою руку и поднял умоляющий взгляд:
– Останьтесь, прошу…
Словно сквозняком по коже пронеслись его слова, щекотнув чувства.
– Что мне с того станется? – наигранной надменностью вопросила я.
– Удовольствие от моей компании.
– Едва ли это достойная оплата, – вздохнула.
– А как насчет секретов?
– Чьих?
– Чьих пожелаете.
– Я фрейлина Екатерины, едва ли вы расскажете мне больше, чем я уже знаю, – бросила я и тут же сообразила весь ужас изреченного.
– Я никому не скажу.
– Спасибо, – шепнула, приложив руку к груди.
– Так что?
– Хорошо.
Мы сели у камина. Итэ разжег его, и мы с ребяческим азартом играли в странную потеху, в которой я узнавала его, а он обнажал мою душу. Впрочем, преуспел он не только в оголении души, с ним я впервые совершила кощунство. Если не считать грехом мои прикосновения к колдовству. Признаюсь, Итэ был истинным чародеем.
Стоило уже тогда понять, что та встреча случилась неспроста. Я не помню своей смерти, но знаю того, кто в ней повинен. Похититель моего сердца, вор, укравший искру, квинтэссенцию.
  
XXI
 
Проснулась я в своей постели, по запаху дерева, которым изнутри обшит дом, и свежему, такому легкому воздуху, я сразу поняла, что то было гриндельвальдское утро. Голова гудела, как после сильной попойки, но аттракцион больше не раскручивался. Я вновь видела четкие очертания предметов, ощущала свежесть прохладного воздуха, заносимого ветром из едва приоткрытого окна, колышущего тонкие льняные занавески. Слышала пение птиц, проезжающие вдалеке машины, тишину комнаты. И никаких фидей.
Я медленно поднялась. Сначала присела на кровати, проверяя ощущения. Голова оставалась ясной. Поочередно опустив ноги на мягкий коврик, от которого пяточки вновь растаяли от удовольствия, как мороженое на солнце, я встала, покачнулась и неуверенно, но очень осторожно двинулась к двери. Не знала, как долго пробыла в бреду, по ощущениям прошло около недели или двух. Придерживая стены, я вышла в коридор второго этажа, затем шагнула к лестнице. Собрав ошметки сил в ослабевшие кулаки, я неспешно переставляла одну ногу за другой по ступеням вниз.
По дому разносился аппетитный запах глазуньи, сладкий аромат жаренных овощей и свежих тостов. Из динамика телефона тихо струилась песня Эда Ширана «Shivers». Полуденный солнечный свет спотыкался об тюль, наполнял кухню воздушностью играющих в лучах пылинок, расширял пространство.
Асли покачивала бедрами, но не так активно, как привыкла, скорее, вынуждено. Музыка наполняла, подхватывала и уносила, оказывать сопротивление было бесполезно. Но Асли была встревожена, это читалось в грубом напряжении икр, будто намеренно пыталась придавить себя к полу, стоять ровно; в резких движениях головы, метавшейся из стороны в сторону в поисках, вечно исчезавших с самого видного места приправ.
Восторг, любовь и вдохновение – в меня будто влили чувства из трех труб. Они наполнили грудь так, что та почти разрывалась, а когда отметка достигла глаз, из правого скатилась холодная слеза.
– Доброе утро, – просипела я и не узнала свой голос.
Он был надломленный, хриплый, какой-то совсем чужой. Он не звучал так ни когда я болела, ни когда срывала его.
Асли спешно обернулась, едва услышав меня, колебалась, хотела подойти, обнять, но оставалась на месте и глядела на меня так, будто я разваливалась у нее на глазах.
– Привет, – шепнула она.
Она звучала как боль, как сама вина, как бесконечное сожаление.
– Все хорошо? – только и нашлось что спросить.
– Мгм, – кивнула она. – Прости. Я не должна была уезжать…
Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то винил себя в произошедшем. Сама я не упрекала ни Асли, ни Клеменс, ни себя.
– Твоя мама звонила. Она беспокоилась, ты не отвечала несколько дней. Я сказала, что ты заболела, много спишь, – Асли хрипнула сквозь слезы, которые упорно хотела сдержать в себе, но те не слишком-то интересовались ее желаниями.
– Спасибо, я перенаберу ей сегодня, – коротко ответила я. – Ты ни в чем не виновата.
– Не нужно было тебя так оставлять.
– Ты не обязана так за мной присматривать.
– Я твоя подруга. Я привезла тебя сюда…
– Пожалуйста, мне становится хуже от твоего самобичевания, – разнылась я и постаралась натянуть улыбку. – Смотри, чтобы глазунья не подгорела, я жутко голодная.
Асли сдавлено, но совершенно искренне усмехнулась, ее глаза снова сверкнули счастьем. Она отвернулась к панели и быстро разложила жареные яйца по тарелкам.
– У нас гости, – сообщила она буднично, будто мы каждый день устраивали благотворительные завтраки для всех.
Я едва не поперхнулась, но постаралась как можно спокойнее выдавить:
– Кто? – получилось сдавленно, будто вырвалось между приступами туберкулезного кашля.
– Я, – короткое слово тоном человека обеспокоенного, сдержанного, но уверенного донеслось со стороны уборной первого этажа. – Надеюсь, ты не будешь сильно возражать. – Томас подошел к столу и сел справа от меня. Грузный, но бесконечно теплый взгляд исподлобья скользнул сверху вниз, оценив мое состояние, а после задержался на глазах. Всего на секунду. А потом я моргнула, Томас уже отвернулся. – Спасибо за приглашение. Я бы не стал доставлять неудобств, но Асли умеет быть настойчивой.
Асли стояла к нам спиной, но я все равно почувствовала, что она улыбнулась. Довольная собой, Асли казалась лампочкой, вкрученной в темном подвале. Странное сравнение, но именно таковой я ее и видела.
– Ты очень помог Элисон. Я оставила больную подругу на твою голову, если бы не ты… Я должна как-то отблагодарить…
– Не стоит беспокойств. Надеюсь, теперь Элисон воздержится от поездок и прогулок за ромом, – Томас говорил с Асли, но слова точно были адресованы мне.
Я неуютно заерзала, на языке вертелся вопрос, чувствовала даже, как губы нерешительно разомкнулись. Не была уверена, что хочу знать, но все же спросила:
– Сколько прошло времени? Ну… С моего возвращения сюда, а потом в отключке?
– Четыре дня. Ты провела одну ночь здесь, на следующий день я нашел тебя в магазине. Признаюсь, ты произвела фурор, местные остались под впечатлением.
– Четыре дня?
– Мгм.
Будь то другая ситуация, за «мгм» мне непременно захотелось бы его ударить.
– Мне казалось, больше.
– Последствия сотрясения. Тебе вообще нельзя было вставать, но ты умудрилась обойти весь мой дом, проехаться на такси, добраться до магазина и вколоть себе собачьего адреналина.
– Что сделать? – вмешалась Асли, глядя на меня вытаращенными глазами.
Я не хотела объясняться. Тихо хмыкнула, потерла шею и уставилась на стол.
Завтрак прошел в мучительной тишине. Асли дожевывала последний кусок глазуньи, со всем изяществом вложенный в рот, блаженно закатывая глаза, когда внезапно побелела, закашлялась, а взгляд ее остекленел. Она уставилась перед собой и, казалось, совсем не дышала. На наши расспросы о самочувствии не ответила, резко встала и понеслась прочь из столовой.
  
Мы переглянулись: я отправила Томасу безмолвное послание, что последую за подругой, он также одними только взглядом и кивком сообщил, что будет здесь, готовый в любой миг прийти на помощь.