Хозяйка своей судьбы (СИ)
Когда мы подошли к круглой каменной лестнице, что вела наверх, зубы у меня начали громко стучать, выдавая страх. Я и впрямь боялась. Попробовала вырваться, конечно, но хватка у женщин оказалась железной. Да и куда бы я побежала, куда бы от них делась...
Ступень за ступенью мы поднялись по крутой лестнице и очутились, кажется, в личных покоях матери-настоятельницы. Или же в ее кабинете.
Первым, что я ощутила, был теплый воздух. Теплее, чем где бы то ни было в обители. Я поймала себя на том, что впервые за много дней перестала дрожать.
Зачем меня притащили сюда?.. Она же объявила, что наказание состоится после вечерней молитвы...
Каменные стены здесь были задрапированы тяжелой тканью — бордовой, с выцветшими, но все еще изысканными узорами. На полу лежал ковер, потертый по краям, но толстый. У окна — не узкой бойницы! — кресло с высокой спинкой. На столе лежали не только пергаменты, но был и кувшин, из горлышка которого поднимался пар, и две чаши, и блюдо с каким-то сушеными ягодами.
Захотелось присвистнуть, но я сдержалась.
Хорошо быть матерью-настоятельницей.
Плохо — ее бессловесными, кроткими овцами-послушницами.
Стоило подумать об этом, и волна удушающей, горячей ненависти захлестнула меня с головой. Я с трудом втягивала носом воздух, замерев подле дверей, ощущая каждой клеточкой тела сестер Агату и Эдмунду, что караулили меня. И смотрела я только в лицо матери-настоятельнице, и чувствовала, как по жилам вместо крови разливалась кипящая злость.
— Стань на колени и покайся, дитя, — сказала она незнакомым голосом.
Далеким от той патоки, что я привыкла слышать.
— Нет, — прошипела я, не успев подумать.
И в теплой спальне меня вдруг прошибло ледяным ознобом. Даже воздух похолодел, когда мать-настоятельница недовольно шевельнула бровями.
— Что?..
А меня уже несло, и ничто не в силах было остановить эту прорвавшуюся реку.
— Я не сделала ничего дурного. Я ни в чем не виновата! Мне не в чем каяться!
— Мы все полны грехов, дитя мое, — женщина покачала головой. — Каждому найдется, в чем повиниться перед Небесной Матерью.
Особенно тебе! — так и рвалось из меня, но я смогла промолчать.
Она выждала некоторое время и сверкнула глазами. Затем слегка выпрямилась, и в этом движении было что-то угрожающее.
— Гордыня, — тихо сказала она. — Гордыня разъедает твою душу.
Я опустила взгляд. Не в знак покорности — а чтобы не сорваться.
— Я предложила тебе покаяние, но ты отказалась, — скорбно поджав губы, заговорила мать-настоятельница. — И я вижу, что в тебе гораздо больше злого, дерзкого, порочного, чем ты показываешься. Ты умело притворяешься кроткой, Элеонор, но меня не проведешь. Я хотела помочь тебе, но ты оттолкнула руку помощи. И я думаю, что одного вразумления тебе будет мало. Держите ее крепко, сестры!
Последний приказ застал меня врасплох. Я дернулась, но беспрекословно повиновавшиеся ей Агата и Эдмунда схватили меня за руки, и мне показалось, на плечах сомкнулись железные оковы.
Мать-настоятельница не торопилась. Она подошла к столу, открыла ящик и, не глядя, достала нож.
Я вздрогнула, но отшатнуться не смогла — руки у Агаты и Эдмунды держали крепко.
Женщина подошла сзади. Я почувствовала, как ее пальцы коснулись моих волос. Она перебрала прядь за прядью, продлевая унижение. Никогда прежде я ненавидела кого-либо так сильно. Раньше это место по праву принадлежало Роберту и леди Маргарет. Теперь же...
Исподлобья лютым взглядом я провожала каждое движение женщины и представляла, как вскакиваю на ноги и отвешиваю ей звонкую пощечину.
Она же упивалась своей властью, пока поддевала ножом мои волосы у корней. Пилила им нарочито грубо, чтобы мне было больно, чтобы я чувствовала каждую отрезанную прядь. Волосы сыпались на пол: рыжие, спутанные, пропитавшиеся солью, мокрые у концов.
Я успела их полюбить, и теперь бесконечно жаль было их потерять.
— Будешь ходить как остриженная, гулящая девка, Элеонор, — сказала мать-настоятельница, с явным удовольствием выговаривая мое имя. — Раз не можешь смирить свою гордыню.
Когда она закончила, я почувствовала, как прохладный воздух коснулся шеи.
Я молчала. Не потому, что нечего было сказать — просто знала, что каждое слово она воспримет как слабость. А слабость я ей показывать не собиралась.
Я продолжала смотреть перед собой. Не на нее. На край ковра, на собственные пальцы, вцепившиеся в серую ткань.
Если бы могла — вцепилась бы в лицо этой женщины.
Но в тот вечер я еще не испила чашу своих страданий до дна.
Сестры Агата и Эдмунда вновь грубо подхватили меня под локти и потащили обратно — через коридор, по узкой лестнице, вниз. Мы вернулись в зал, где проходили трапезы и проводились молитвы. Он был полон молчаливых послушниц и сестер. Никто не посмел уйти, но многие опустили глаза, когда меня провели мимо. Без напоминаний, без окриков девушки и женщины расступились в стороны, создав проход, по которому меня протащили.
Мать-настоятельница вошла последней. Она шла медленно, но каждый ее шаг звенел в воздухе. Я чувствовала ее голым загривком, который кололи неровно обрезанные пряди.
— Ты отказалась каяться. И ты согрешила, — сказала она. — И примешь за это наказание. Пятнадцать ударов!
Дальше все случилось быстро. Меня поставили к деревянной стойке. Спину оголили, стянув рубаху без лишних церемоний. Грубая ткань царапала кожу, но я даже не обратила внимание. Все, о чем я только могла думать, было наказание, что вскоре последует.
Плеть в руке крепко сбитой старшей сестры, имя которой я не знала, была простой. Три ремешка.
Первый удар пришел с тихим свистом и хлестким хлопком. Кожа вспыхнула. Я зажмурилась — но не закричала.
Второй.
Третий.
По спине, по лопаткам, по бокам. Я стискивала зубы, чувствуя, как ломает дыхание.
К пятому тело уже не слушалось. Не держало осанку. Руки дрожали. Ноги подкашивались.
Седьмой.
Восьмой.
Я не считала — за меня считали другие.
Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.
Я отомщу ей, — держалась я за спасительную мысль. Я переживу это. Переживу и отомщу. Им всем.
В каждом ударе слышался голос матери-настоятельницы. Я представляла, как однажды она встанет на колени передо мной.
Я запоминала все: треск плети, огонь под кожей, свое тяжелое дыхание, лица сестер Эдмунды и Агаты.
Я не просила и не умоляла о пощаде, только вскрикивала, когда уже не могла молчать. Отчаянно не хотела показывать свою слабость и боль, хотя понимала, что это глупо и смешно. Они все знают, каково мне.
Но в груди билось горячее сердце, и оно отчаянно требовало сохранить остатки достоинства. Остатки меня. Поэтому я даже не думала о пощаде.
После пятнадцатого удара я уперлась лбом в дерево. Спина пылала. Боль растекалась по телу огненной волной. Думать было тяжело. Дышать было невозможно, и ноги уже не держали. Если бы не веревки, за которые меня привязали, я бы непременно свалилась на холодный каменный пол.
— Довольно, — раздался голос матери-настоятельницы.
Она казалась... счастливой?..
Я с трудом разлепила веки. Перед глазами все плыло, голова гудела, руки онемели.
Когда развязали веревки, я покачнулась, но устояла, пусть и с огромным трудом. Пальцы дрожали, но я подняла руку к лицу и тыльной стороной ладони вытерла с подбородка кровь, что сочилась из прокушенной губы.
И усмехнулась.
Глава 17
До кельи мне помогла добраться Беатрис и еще одна послушница, имени которой я не знала. Мы брели молча, обе девушки ничего не спрашивали и не говорили, и меня не жалели. И старались не смотреть в мою сторону, даже случайно.
Я их не винила и не обижалась. Наоборот, прекрасно понимала. Они боялись и — как наглядно доказывал вид моей спины — боялись справедливо.
Ноги подгибались, и каждый шаг давался с трудом, отзывался в спине неприятной, жгучей болью. Но все же я дошла и даже не рухнула на жесткую койку. Нет, осторожно легла на бок, чтобы не потревожить раны, чтобы не коснуться ненароком досок или торчавшей из тюфяка соломы.