Хозяйка своей судьбы (СИ)

Оставалось радоваться, что в обители не держали опытного палача. Я читала, что одним ударом кнута самые умельцы могли пробить кожу до кости. Мне повезло, если можно так сказать.
— Элеонор... — сперва я подумала, что брежу, потому как голос Беатрис прозвучал тише шелеста травы. Но затем она повторила. — Элеонор... хочешь чего-нибудь... водицы испить?..
Одновременно с ее словами я ощутила ужасную сухость во рту и горле и поспешно кивнула. По голому затылку вновь прошел непривычный холодок, короткие пряди упали на лицо. Кое-как я поднялась, стараясь не шевелить спиной. На коже набухали следы от ударов, несколько прорвалось, и я чувствовала выступившие капли крови.
  
Все могло быть гораздо, гораздо хуже. Я цеплялась за эту мысль зубами, чтобы удержать себя в сознании и не скатиться в истерику.
Беатрис замерла напротив тюфяка и протягивала деревянный черпак с водой. Жадно прильнув к нему губами, я смочила горло и даже почувствовала что-то похожее на облегчение. И удивилась, услышав всхлип.
— Волосы твои жалко... — смутившись, пробормотала Беатрис, когда я вскинула взгляд. — Красивые были.
— Все равно состригли бы... — голос был хриплым из-за криков, которые я старательно давила в груди, не желая доставлять никому удовольствия.
— Ты ложись, отдыхай. Сон все лечит, — вновь всхлипнула Беатрис и забрала из моих трясущихся рук опустошенный наполовину черпак.
Я кое-как устроилась на боку, подложила под щеку ладонь, чтобы не было так жестко. Боль в спине была неострой, не жалящей — она тянулась, жила во мне, пульсировала вместе с дыханием. Я не волновалась, что останутся отметины, быть может, даже шрамы, ведь на нескольких припухших полосах проступила кровь. Гораздо сильнее я переживала из-за заражения и лихорадки, ведь до открытия пенициллина оставались века...
Все, что я придумала: нарвать на полосы подол второй рубашки, которая считалась сменной. Она казалась чистой, я ни разу еще ее не надевала и хотела тканью закрыть спину, чтобы свежие ранки ни с чем не соприкасались. Но этим я намеревалась заняться утром, потому что меня неудержимо клонило в сон от усталости, даже несмотря на боль в спине.
Той ночью спала я плохо. Веки наливались свинцом, и глаза закрывались, но измученное, встревоженное сознание не могло расслабиться, и потому глубоко заснуть никак не получалось. Вздрагивая, я просыпалась каждые полчаса и жадно хватала воздух. В ушах по-прежнему стоял свист плети, мерзкий хлюп, с которым она обрушивалась на кожу...
Утром проснулась совершенно разбитая и чувствовала себя еще хуже, чем сразу после наказания. Не знаю, полагался ли мне отдых, но я не нашла сил встать с тюфяка. Место Беатрис пустовало, а я даже не слышала, как она уходила. А перед тем, кажется, подвинула черпак с водой поближе к постели, теперь я могла дотянуться до него, даже не поднимаясь.
Я пролежала какое-то время, уставившись в каменную стену перед собой, не пытаясь пошевелиться. Тело словно окаменело: не столько от боли, сколько от усталости, впитавшейся в кости. Казалось, все внутри было разбито, вытряхнуто до последней капли.
Спина саднила ровным, тяжелым жаром. Я боялась прикоснуться. И не хотела даже думать о том, как это выглядит. Просто лежала.
В келье было холодно, и сегодня впервые я была этому рада, потому как прохлада приятно касалась спины, успокаивая и утешая. Да и я сама не мерзла — также впервые, а ведь лежала даже без тонкого покрывала и в порванной рубашке.
Наверное, у меня лихорадка — вяло, без особого интереса думала я.
Ну, и пускай.
Сил все равно не было. И на помощь я не могла никого позвать.
Незаметно для себя я уснула и очнулась уже от осторожного, мягкого касания. Но все равно вздрогнула и дернулась назад и тут же зашипела от боли в потревоженных ссадинах.
— Прости! — испуганно выдохнула Беатрис. — Прости, я не хотела!
— Ничего, — втянув носом воздух, кое-как прохрипела я.
В ноздри тотчас ударил аромат чего-то теплого, и рот наполнился слюной. Я и не подозревала, что смогу испытывать голод, но телу было виднее.
— Это для тебя, — перехватив мой взгляд, сказала Беатрис и протянула миску с дымящейся похлебкой. В другой руке она держала кусок серого, кислого хлеба.
— Где ты это взяла? — живот мгновенно скрутило от голода, кажется, желудок и вовсе прилип к позвоночнику, но я все же не стала набрасываться на еду, словно дикое животное.
— Мне велели принести тебе трапезу... — растерянно и обеспокоенно пробормотала Беатрис.
Кажется, она обижалась.
— Кто? — все также подозрительно спросила я.
Миска с горячей похлебкой, от которой поднимался слабый пар, манила и заставляла желудок болезненно сжиматься. С трудом я отвела от нее взгляд и повернулась к Беатрис.
— Сестра Эдмунда, — прикусив губу, отозвалась она.
— Вот как...
Забрав миску и поблагодарив, я долго принюхивалась, что было глупо, ведь едва ли я сумела бы по запаху определить отраву в похлебке. Но подозрения снедали меня, и я никак не могла понять, для чего присылать еду, когда, очевидно, они задались целью меня уморить?.. Не хотели или не могли действовать слишком открыто? Неужели опасались, что кто-то в обители задастся вопросом?.. Но с чего бы им бояться, ведь внутри монастырских стен мать-настоятельница была сродни королеве. Единолично творила суд, назначала наказания, властвовала над сёстрами и послушницами?..
Я ела похлебку, закусывая серым хлебом, снедаемая подозрениями.
— Матерь Небесная — всепрощающая и милосердная, — кажется, Беатрис о чем-то догадалась.
Возможно, поняла по моему лицу. А возможно, и сама задавалась похожими вопросами, но не осмеливалась о них говорить.
— И каждый покаявшийся заслуживает прощения.
Смерив ее взглядом, я заставила себя кивнуть.
— Ты права, — и молча принялась доедать похлебку.
Вторая ночь оказалась лучше первой. Или же теперь я действительно была настолько измотана, что смогла заснуть, несмотря на боль и прочие неудобства. А проснувшись на рассвете, принялась воплощать свой план в реальность и попросила Беатрис помочь мне порвать вторую нательную рубашку. В одиночку я бы не справилась, сил просто не было.
Затем также благодаря Беатрис я смогла промокнуть вспухшие полосы на спине и смыть засохшую кровь.
— Отметины останутся, — с сожалением выдохнула она, стараясь как можно мягче и бережнее касаться кожи.
Если у меня не получится отсюда выбраться, мою спину будут видеть только послушницы и сестры — во время очередного наказания. Так что на шрамы мне было плевать, они ничуть меня не заботили.
— Как напоминание, — шипя всякий раз, как Беатрис задевала раны, выдохнула я.
— И покаяние, — подхватила она, и я сдержала усмешку.
Напоминание не о моем грехе, которого не существовало.
Напоминание о том, что сделала мать-настоятельница и сестры Агата и Эдмунда.
Когда Беатрис ушла, я вновь вернулась на тюфяк. Где-то на краю сознания зудела тревога: обо мне словно забыли, я почему-то ждала, что на пороге в келью кто-то непременно появится, выгонит меня на работу, упрекнет за то, что лежала уже второй день. Но никто не приходил, и от этого страх лишь усиливался.
Впрочем, когда взбудораженная Беатрис неожиданно вернулась прямо в разгар дня, я поняла, что обо мне действительно забыли, потому как появилось нечто куда более важное.
— Нам всем велели сидеть в кельях до вечерней трапезы, — поведала она встревоженным шепотом. — Говорят, войско мятежного герцога подступило к обители, и он отправил нескольких человек к матери-настоятельнице. Хочет, чтобы ему открыли ворота.
  
  
Глава 18
 
В тот вечер ужина не было ни у кого. Послушниц и сестер не выпустили из клетей, и все легли спать голодными. Правда, я крепко подозревала, что подобная аскеза не коснулась ни матери-настоятельницы, ни ее ближайших соратниц.
Но на пустой живот сон никак не шел. Неподвижно лежа на боку, я слышала, как вертелась, вздыхала и сопела Беатрис, и ее желудок жалобно урчал всякий раз, как она шевелилась. И даже мой рот наполнялся слюной, стоило подумать о припасенном на дне сундука вяленом мясе. Несколько раз я порывалась поделиться тайной с соседкой и попросить ее достать сверток, но всегда одергивала себя в последний момент.