Хозяйка своей судьбы (СИ)

Хороший был вопрос, зачем же и для кого поступала раз в неделю снедь.
Мясо было под запретом, но, к сожалению, пост разрешал рыбу.
К сожалению — потому, что на эту работу неизменно, раз за разом назначали меня. В первое утро моей новой жизни в обители, когда сестра Эдмунда (я научилась различать их по носам и глазам) отыскала меня за скудно накрытым столом и сказала, что сегодня и завтра я должна буду помогать с ловлей рыбы, сидевшая рядом Беатрис сочувственно выдохнула.
  
Я не придала этому должного значения. Впрочем, выбора у меня все равно не было, за отказ работать, разумеется, полагалось наказание и всяческое порицание.
Обитель стояла на каменном выступе, возвышаясь над холодным северным морем. Когда мы подъезжали к ней, я не разглядела, но теперь знала, что внизу был галечный пляж, и путь к нему — узкая, крутая тропа — был выбит прямо в скале. Почти лестница, но с осыпавшимися камнями под ногами и веревочным поручнем, натянутым на деревянных колышках, что шли вдоль обрыва.
Море внизу шумело особенно сильно и тяжело, с глухим звуком разбивалось о гальку — будто пыталось вымыть берег до самого камня. Даже воздух здесь казался мокрым, влажным насквозь.
Работа начиналась ранним утром, и холод пробирал до костей. Сначала нужно было распутать сети. Они лежали в плетеных корзинах — мокрые, вонючие, тугие от соли. Каждый узел, каждая петля впивалась в пальцы. Иногда попадалась водоросль, клочья слизи, обломки чьей-то старой снасти.
Обычно мы трудились втроем, и мои соседки по несчастью сменялись через день или два. К концу недели я поняла, что «ловля рыбы» — это своего рода наказание для угодивших в опалу сестер и послушниц.
Вероятно, в опалу я угодила с первой минуты в обители, потому что была единственной, кто не сменялся на этой работе.
К счастью, рыбачили мы не сами. Приходили мужчины — почти старики. В моем мире такое называли «вахтовым методом». Они жили при обители по несколько месяцев, затем им на смену появлялся кто-то еще. Они уходили на лодках в море, расправляли там сети и занимались всем остальным.
Когда они возвращались, уже мы вытаскивали сети на берег. Работа оказалась не столько сложной, сколько отвратительной: мокрые веревки жгли ладони, пальцы не гнулись, рыба скользила и билась, выскальзывая, оставляя на ладонях слизь и чешую. В кожу въедался резкий запах, от него не получалось избавиться, сколько ни три.
Под конец приходилось подниматься с тяжелыми корзинами, в которых еще что-то шевелилось, к обители. До чистки рыбы нас не допускали: этим занимались на кухне, у теплого очага.
В первые дни, вернувшись, я валилась на жёсткий тюфяк без сил и не замечала ни сырого запаха соломы, ни колких палок, что впивались в тело даже сквозь грубую холстину. Я не чувствовала ни рук, ни ног.
И ненавидела рыбу.
Вечерами, после всех молитв, трудов и забот мы с Беатрис тихонько разговаривали.
Я не доверяла ей полностью, не рассказывала о втором дне сундука и старалась повернуться то спиной, то боком, чтобы она не заметила, что я надеваю теплую рубаху под серые хламиды, которые выдала сестра Эдмунда. Наверное, заботливо припрятанные старой служанкой одежда и вяленое мясо позволили мне пережить этот кошмар. На скудной пище и жестких тряпках, которые здесь отчего-то называли рубашками, я бы долго не продержалась.
Беатрис я не доверяла, но поболтать не отказывалась никогда. Через пару дней она привыкла ко мне, начала заговаривать первой. Я бы только рада! Все что угодно, лишь бы не сойти с ума.
В один из таких вечеров она поведала мне свою грустную историю. В обитель ее отправила мачеха, чтобы не делиться небогатым приданым с дочерью мужа от первой жены. У нее своих было трое, а тут еще старшая, нелюбимая и ненужная. Заплатить матери-настоятельнице оказалось проще, чем выдать Беатрис замуж.
— Я здесь уже с лета, — шепотом говорила она.
— Отчего же так долго остаешься послушницей? — удивилась я.
— В сестры постригают всегда на большой праздник, их четыре в году. Следующий через несколько недель, тогда и меня, и тебя постригут.
— А почему так?
Беатрис замялась и отвела глаза.
— На праздник полагается устраивать пир... — промямлила она невнятно, но я поняла ее и без дальнейших пояснений.
Жадность матери-настоятельницы позволила выиграть мне немного времени.
Только вот что с ним делать — я не имела ни малейшего понятия.
Библиотека, на которую я рассчитывала, в обители, конечно, была. Но послушниц в нее не допускали, а сестер — с особого дозволения матери-настоятельницы. Сбежать с пляжа во время ловли рыбы также не получилось бы. Он был небольшим островком между двух скал, отрезанный каменными выступами и морем от всего остального. С него было невозможно физически уйти куда-либо, кроме как вверх по тропе, что вела к обители.
Потому-то внизу за нами даже никто не приглядывал из старших сестер. Все знали, что деться нам некуда.
Я старалась держаться тише воды ниже травы, потому как часто чувствовала на себя тяжелый, давящий взгляд. И не могла пожаловаться на отсутствие внимания со стороны сестер Агаты и Эдмунды. Напротив, порой оно было слишком, слишком пристальным.
Я не могла объяснить, но я знала, что они следят за каждым моим шагом и не простят ошибку. И потому все силы я бросила на то, чтобы не дать им ни единого повода.
Я не разговаривала без нужды, не жаловалась, не пыталась ничем выделиться. Я вставала, работала, ела и молчала, как требовалось.
Но и этого, похоже, оказалось недостаточно.
Ни утро, ни день не предвещали того, что случится ближе к вечеру. Как обычно, я разбирала тяжелые, вонючие сети и еще находила силы удивляться новым мозолям на ладонях, хотя, казалось бы, кожа давно должна была загрубеть и привыкнуть. Затем тащила вверх по склону тяжелые корзины. В этот раз улов вышел поистине королевским, даже молчаливые, скупые на слова рыбаки довольно потирали руки. Им ведь платили поштучно.
Я же думала лишь об ужине и о чашке горячего травяного отвара, которая ждала нас каждый вечер.
Но трапеза пошла совсем не так, как обычно, когда мать-настоятельница поднялась со своего места. Она и старшие сестры всегда сидели отдельно от остальных. И пищу им подавали на подносах прямо из кухни. Я подозревала, что ели они не только жидкую похлебку, безвкусную кашу и серый хлеб.
Поначалу я не придала значения, но занервничала, когда поняла, что женщина направлялась к нашему столу.
Ко мне.
— Дитя, — заговорила она.
Голос ее звучал ровно, почти мягко, даже печально, и от этого холод пробежал по позвоночнику.
— До меня дошло слово о твоем проступке, которому нет оправданий ни в глазах земных, ни в очах Небесной Матери.
Я медленно подняла голову.
— Ты была замечена в том, что вела беседы с мужчинами. С чужими, пришлыми мужчинами.
Тихо стало так, будто в трапезной все затаили дыхание.
— Ты смеялась, обращала к ним взор. Уходила прочь от других послушниц, к ним поближе. Одна. Ты должна быть вразумлена. После вечерней молитвы ты предстанешь в нижнем зале. И получишь то, что причитается.
— Это ложь и навет! — не сдержавшись, я взвилась на ноги и сжала кулаки.
Мать-настоятельница, казалось, этого и дожидалась.
— Не напрасно моя дорогая сестра писала, что ты — порочное, избалованное дитя.
  
Глава 16.
 
Так у них семейный подряд!..
Наверное, от страха в голове что-то помутилось, и потому я начала глупо хихикать, пока Агата и Эдмунда под руки волокли меня прочь из трапезной.
  
Одна сестра хотела уморить невестку, чтобы ничего не грозило сыночку, ведь пока я жива, пока не пострижена в монахини, что случается раз в несколько месяцев, я представляла угрозу для Роберта, являясь законной наследницей.
А вторая сестричка решила ей помочь. Время неспокойное, страшное. Мятежный герцог наступает, он все ближе и ближе — об этом шептались во время завтраков и ужинов. Неизвестно, что принесет нам день грядущий...